Глава 2.
                Для сердца!

                Дон-Жуан не тот, в ком женщины пробуждают страсть,
                а тот, кто пробуждает страсть в женщинах.               
                Хосе Ортега-и-Гассет

        Эстер, задержавшись у двери, обозрела меня и мешком повисшую на руке студентку Киру и съязвила:
           - Такого князя Корсакова надо было бы запечатлеть на живописном полотне с надписью «Падшая весталка» в манере прарафаэлитов. Как тебя угораздило с девственницей связаться, да еще и напоить вусмерть, премудрый Вадим? Непорочную невесту подбираешь, заблудших грешниц презирая?
           - С чего ты заключила, что она девица? - я легко встряхнул свою ношу и услышал бодрящий матерный эпитет в свой адрес. – Не может быть! В нашей богоспасаемой оранжерее такие экзотические фрукты не произрастают. 00
           - Женщину не обманешь, мой милый друг! Смотри, не ошибись: знатоки антиквариата обычно оказываются дилетантами при экспертизе творений модернистов, - с издевкой сказала Эстер. – Тебе с ней будет нелегко; эту Киру ты нескоро объездишь и узду подберешь! Такой шенкеля потребуются, - поверь мне, кандидату в мастера спорта по верховой езде.
        Кира очнулась, с трудом сосредоточилась взглядом на ее лице и радостно воскликнула:
           - Еврейка на лошади – это круто! Не боишься натереть седлом свою кормилицу? Хотя, шалуньи-попрыгуньи в гостинице «Россия» говорят, что час верхом на коне охлюпкой по кайфу равен получасу скачки под двумя джигитами, - и никакого мужа не надо! То-то панночка ездила на шее Хомы Брута! Хитрая ты!
           - Браво, - устало сказала Эстер, - эволюция не останавливается в процессе совершенствования говорящей женщины! Не расплескай по дороге драгоценную амброзию, князь! И не забудь, что когда влюбленные орлы занимаются сексом в полете, они часто падают на землю, не успевая кончить.
        Я ответил ей без обиды, чтобы поддержать игру словами:
          - На то они и орлы, звезда моя!
       Спускаясь по мраморной лестнице, я подумал: «Прав был Шопенгауэр, сказав, что все мужчины от природы равнодушны друг к другу, а все женщины от природы - враги».
       Киру, как-будто лишившуюся костей, мотало из стороны в сторону, а когда она вырывалась из-под моего охвата и пыталась опереться рукой на перила, то неизменно с металлическим звоном прилипала к ним грудью. Было понятно, что синяков и шишек она набила себе предостаточно, демонстрируя физическую стойкость, причем, не приходя в сознание. Ее не удержал бы и осьминог – силы в ней были скрыты недюжинные! Я выбился из сил, пока добрался до стеклянных апартаментов швейцара.
       Сергей Филиппович по привычке выскочил наружу, но при виде нас замер в ступоре. Уложив Киру на плоскую скамью для багажа, я вытер пот и взмолился:
          - Мон женераль, закажите мне таксомотор по двойному тарифу и быстренько налейте армейскую пайку водки, иначе вторым звонком будет вызов «скорой помощи». Давно я не вытаскивал раненых бойцов с поля боя, и, видно, потерял сноровку.
        Он сходил позвонить и через десять минут вернулся с листком, где был написан номер машины, и бутылкой «Посольской водки»; стаканы он принес в карманах. Я наполнил оба наполовину, и Сергей Филиппович предложил выпить за мое здоровье:
          - Вадим Андреевич, долгих вам лет пожелаю от меня и наших жильцов! Они друг с дружкой месяцами не разговаривают, собачатся по мелочам, а вам не нарадуются, когда их навещаете. Вон, вы даже генерала Верхогляда с Рубеном Варшамовым помирили, а ведь из-за детских загадок в «Мурзилке» они полтора года не здоровались. Скажите, ну разве это повод, чтобы ссориться? Генерал такой журнал никогда не выписывал, а тут сыр-бор, буран до небес!
          - Генералу, наверное, в политуправлении установочную лекцию по контрпропаганде пришлось прослушать. История о двусмысленных загадках в «Мурзилке» имеет подлинную основу, и началась она давно, с 1970 года. Справились к тому времени Брежнев с Косыгиным с хрущевским волюнтаризмом, чуть было не доведшим страну до голодных бунтов, а самого пожалели. Сталин бы Хрущева не на пенсию отправил, он «дорогого Никиту Сергеевича» в космос запустил, и там бы и оставил.
          - Стихами соизволите говорить, господин хороший! Тут похоронный марш играть впору, - мрачно процедил Сергей Филиппович. – Меня, боевого капитана 3-го ранга, который с десантом на напичканный немецкими пулеметами остров Борнхольм высаживался, плешивый выпердыш Хрущев списал со службы без пенсии вместе с миллионом с гаком таких же офицеров под предлогом сокращения армии, да ко всему и доплату за ордена отменил! За мир, видишь ли, боролся, пример Америке показывал! Плевали они на нашу добрую волю! А на селе, что учудил: приусадебные участки отобрал и коров на дворах держать запретил!
          - Вы еще денежную реформу забыли, когда все сбережения в десять раз обесценились! И совнархозы с кукурузой, ради которых Хрущев химизацию и мелиорацию затеял! - подсыпал перца я. – О том, что он океанский флот и тяжелую авиацию под пресс пустил, и вспоминать больно. Не зря на Руси сложилась присказка: попу да боярину дай золота гору – растащат вмиг на зависть вору! Говорил с трибуны, что коммунизм не за горами, и через 20 лет будут у нас молочные реки и кисельные берега. Правда, без хлеба!
         - Говорят, что кур доят, а мы пошли да сисек не нашли! – печально резюмировал Сергей Филиппович. – Давайте лучше дальше про «Мурзилку».
         - К 100-летию Ленина вышел апрельский юбилейный номер «Мурзилки» с первой исторической загадкой:
                «Это что за большевик
                Лезет там на броневик?
                Он простую кепку носит,
                Букву “р” не произносит».
       Мой отец до сих пор хранит этот журнальный номер. Вроде бы ничего антисоветского и обидного для ленинского образа не было сказано, но шум поднялся страшный – в Кремле, ни с того, ни с сего вспомнили о событиях в Чехословакии двухлетней давности. Обжегшись на молоке, на воду дули! Кого-то сняли с должности, кому-то объявили строгий выговор. Мне несколько раз приходилось выступать перед сотрудниками редколлегий «Мурзилки» и «Веселых картинок» - они располагаются в одном здании на разных этажах, - как участнику боевых действий в Афганистане, и они мне много чего порассказали. С политической темой покончили, поскольку дело нешуточное и опасное, но начали раз или два в течение года печатать забавные загадки с сексуальными намеками. Дети их разгадывали правильно, а испорченные навыками деторождения родители веселись от души, когда вместе со своими чистыми чадами вечерами просвещались.
                «Ты помни его немножко,
                станет твердым как картошка».
        Или другая текстовка:
                «Мы — ребята удалые,
                лазим в щели половые!»
        Разгадки для ребенка очевидные – снежок и тараканы! Таких скабрезных стишков набралось всего с дюжины две, или чуть больше за пятнадцать лет, но они прочно вошли в советский фольклор. Многие угрюмые чиновные подписчики их даже не заметили, и до сих пор уверены, что их придумали доморощенные остряки. Кстати, об афоризмах из «Козьмы Пруткова» царская цензура так и думала в свое время. Тираж той книги был всего 1000 экземпляров!
        На Сергея Филипповича шутки юмористов из «Мурзилки» впечатления не произвели, а о творчестве графа Алексея Константиновича Толстого и братьев Жемчужниковых он, похоже, не слышал.
           - Мне Рубен подарил тетрадку с такими двустишьями. У него гениальные авторские рисунки динозавров – он создал самую полную галерею ископаемых ящеров и даже восстановил одно недостающее звено их эволюции Velociraptor. Ничего подобного нет во всем мире! А его привлекательную теорию о происхождении Земли и участии инопланетян в ее заселении я обязательно изложу с привлечением адекватных гипотез и источников – я ему клятвенно обещал! Знаете, все, чем он увлечен, выглядит и звучит совершенно необычно.
          - Простите, Вадим Андреевич, если не секрет, что вам он за документы передал? Папка больно солидная! – спросил Сергей Филиппович.
          - Ей цены нет! Рубен передал мне рукопись своего отца Гарсевана Арамовича с воспоминаниями о Сталине. Я пролистал ее на перекуре, и нашел интересные сюжеты, - я развязал тесемки и раскрыл папку. - Вот как он пишет о Бакинском периоде его биографии: «Летом 1907 года, вернувшись с V съезда РСДРП (б) в Лондоне, Степан Шаумян сделал ряд докладов о работе партийного совещания. Особенно большую работу Шаумян вел среди рабочих-армян, в среде которых было сильным влияние партии Дашнакцутюн», - я пояснил, - это армянские социалисты. «Шаумян говорил так хорошо, что провокаторы охранки, являвшиеся, чтобы сорвать его выступление, так заслушивались, что невольно аплодировали ему. На одном из собраний, в желоночной мастерской на Забрате фирмы “Молот”, выступил Сталин. В то время его фамилии в Баку никто из рабочих не знал в отличие от Шаумяна; его тогда называли “товарищ Коба”. Речь Сталина оставляла в памяти простоту изложения, ясность мысли и непреклонную волю. Запомнился его крохотный блокнот, в котором он делал пометки перед выступлением, а после выступления уничтожал исписанные листки». Самое интересное для характеристики Сталина я обнаружил в разделе о борьбе с провокаторами из партии меньшевиков. «В начале 1909 года, на собрании Сталин сообщил, что полиции стал известен список 35 руководящих товарищей и что жандармы собираются арестовать их, разгромить Бакинский комитет РСДРП и все социал-демократические организации Баку до конца апреля. Охранка стремилась сорвать первомайскую демонстрацию. Для того чтобы не допустить срыва партийной работы, Сталин предложил переизбрать состав Бакинского и Балаханского комитетов».
           Увидев, что швейцар зевает, я закончил тему своими словами:
             – В общем, он показал списки нового состава комитета трем видным меньшевикам, но в одной из копий председателем вписал имя Ворошилова, – он был делегирован в Баку как член ЦК из Юзовки, - и полиция начала «пасти» новых товарищей. Ворошилов заранее переехал в Гянджу. Провокатор был предан суду чести на объединенном собрании социал-демократов, а жандармы не смогли сорвать демонстрацию. Сталин оказался прирожденным контрразведчиком. Вменить ему при вынесении приговора заседатели Особого совещания при МВД Российской империи смогли только великолепную организацию побега Камо, так звали большевика Тер-Петросяна соратники, из Мехетского замка, и Сталин попал в Сольвычегодске ссыльное поселение в Вологодской губернии.
         Сергей Филиппович откровенно заскучал, и я опять предложил выпить, чтобы заполнить паузу, пока не подъехало такси. Он сходил в свой «хрустальный дворец» за закуской. Мы тщательно пережевывали «кавказские» соевые конфеты, когда он забеспокоился:
          - Вадим Андреевич, а девочка твоя часом не померла? Полчаса, как не шевелится! Вам не видно, спиной сидите. Поглядите, а то поздно будет!
       Я развернулся к Кире. Она крепко спала, по-детски широко раскинувшись и сладко подхрапывая, приоткрыв капризно изогнутые губки. Закинутые за голову руки подчеркивали плавные пропорции фигуры от больших бедер через тонкую талию до длинной шеи. Юбка высоко задралась, оголив красивые ноги вплоть до смятых кружевных трусиков, откуда выглядывали две круглые родинки в обрамлении влажных венчиков из блестящих волосков. Во мне шевельнулась инстинктивная отцовская жалость, и я одернул подол. От прикосновения к теплому упругому телу закружилась голова, чего давно не случалось. Рука потянулась сама собой к коленке и погладила бархатистую кожу. Кира причмокнула губами и глубоко вздохнула.
       Сергей Филиппович заметил мой жест и сочувственно поинтересовался:
         - Невеста ваша, Вадим Андреевич? Ай-я-я-яй! Как же вы не уследили, не остановили девочку вовремя?
         - Не поверите, но она – случайная знакомая, студентка младших курсов. В машину забралась без спросу и затаилась как мышонок. Деваться мне было некуда, опаздывал, вот и прихватил ее с собой. Не подумал  в спешке, что такое с ней может приключиться. Наши студенты происходят из номенклатурных семейств высшего ранга, и приличиям должны быть обучены с колыбели.
      Швейцар, как и друзья, не поверил мне. Я бы и сам не поверил, расскажи об этом Роман или Валерий. Здравый смысл, базирующийся на материалистических догматах, чудес не допускает по определению. Нобелевский лауреат по физике Макс Планк утверждает, что «странно, что все религии так много времени уделяют чудесам, в то время, как каждому школьнику известно, что чудо, то есть нарушение законов Вселенной, невозможно» Но так обстоит дело в точных науках, а в человеческом мире действует фактор сознательного волеизъявления или подсознательного порыва. Его одними жесткими природными закономерностями и непререкаемыми формулами не объяснишь. Не зря люди продолжают верить в чудеса и покупают лотерейные билеты, а девушки тайком читают сказки Андерсена и обожают оперетты.
          - Всякое в жизни случается, - из служебной вежливости согласился Сергей Филиппович, - только отчего она в ваш раритетный автомобиль забралась? Современные дамочки новые «волги» предпочитают – мне это хорошо известно. Не проследила ли она за вами невзначай? А, может, она крепко влюбилась в вас, и на крайности пошла? С нашими русскими бабами такое бывает: у них в головах своя картография. Такая красотка кого хочешь, оженит – уж больно ладненькая!
       Оправдываться не имело смысла, да и такси пока не было. Я чувствовал себя уютно в ярко освещенном холле, не хотелось даже шевелиться: сверхурочные армейские пайки спиртного брали свое.
         - Знаете, друг мой Сергей Филиппович, меня девицам под венец затащить будет нелегко. Нахлебался я плотских сладостей по самое горло, и с красивыми, и не очень! Расскажу я сказку поучительную. Садитесь поудобнее, и освежите посуду!
       Мы чокнулись, сказав что-то общее, и я, вытянув ноги, начал:
          - В некотором царстве, в некотором государстве жил-был король, и была у него дочь. Всем была хороша, только рыжая, и оттого сторонились ее женихи знатные и богатые, чтобы вечно веснушки не считать. Однако нашелся все-таки принц заезжий и посватался к ней по бедности, на приданое позарившись. Королевна согласилась от тоски, но тут, откуда не возьмись, объявился шут говорливый и предложил жениху: «Давай обменяемся одеждой! Раньше я был первым дураком по причине ума, но ты меня превзошел, став главным глупцом, ибо возжелал через неразборчивое бабье лоно получить много денег, за что расплачиваться будешь до поседения и душевного разорения!» Принц оскорбился и объявил войну отцу-королю. Так долго длилась эта война, что люди забыли, почему она началась. Старый король умер, заезжий принц сгинул, а разбогатевшая таким манером королевна от горького девичьего одиночества вышла замуж за шута. Надев корону, он правил мудро, но шутить разучился. На смертном одре король-шут сказал рыцарям: «Передайте подданным и вассалам, что я как был, так и остался первым дураком в своих владениях, потому что женился, а где есть женщина, там уму места нет».   
          - Простите, Вадим Андреевич, но я ничего не понял. Почему вы связали женитьбу с деньгами, и каким образом богатство вредит уму?
          - Есть у меня точка зрения, Сергей Филиппович, что большое богатство порождает лень и умножает глупость. Поэтому хочу остаться холостяком до гроба. Что касается красавицы на скамейке, то подобными безделушками натешился! Однако, как на фронте, гложет меня дурное предчувствие, что огребу я с ней много синяков и шишек, если вообще не погибну. Знаю, что всё и вся, что приходит ко мне в материальном воплощении, я подсознательно позвал сам. Значит, такой расклад карт судьбы мне зачем-то нужен, и становится страшно. За ней придут чередой материализованные желания, задавленные здравым смыслом в глубинах мозга, как в «Солярисе» Станислава Лема. Будда правильно говорил, что «счастье не зависит от того, кто вы есть или что у вас есть. Оно зависит исключительно от того, о чем вы грезите».
         - Успокоились бы безо всякой заумной философии, если бы она вам в подоле шумливую заботку поднесла, - заверил меня Сергей Филиппович. - Глядите, какая у девочки симпатичная ямочка на щеке – улыбается во сне! Значит, неиспорченное у нее сердечко, коли даже спьяну добрые сны привиделись! Ой, держитесь князь, добьется она вас! Девица, что тень: ты за нею - она прочь, ты прочь - она с тобою в ночь.
       У подъезда трижды загудел автомобильный клаксон, - пора было грузить мою сопящую поклажу со всеми родинками и ямочками:
          - Поговорку вашу забавную надо будет отправить в «Мурзилку», в чем поспособствую. Помогите эту тень, которая за мной следует в ночь, в машину затолкать, чтобы ее деликатных форм не повредить.
        Впавшую в устойчивую летаргию Киру мы вели как заключенную Синг-Синга на электрический стул, держа под обе руки, и сумели совместными усилиями усадить ее в вертикальном положении, подперев со стороны дверцы моим холщовым баулом.
       Мы расцеловались с Сергеем Филипповичем со скупой слезой как Брежнев с Луисом Корваланом, - демократическое питие в нужных дозах уравнивает принца и нищего.   
       Затем я сел рядом с девушкой и закурил крепкую «Приму», чтобы психологически подготовиться к новому туру испытаний отставного старшины по поднятию и переносу тяжестей в холмистом рельефе.
       Всю дорогу Кира мирно спала на моем плече.
       Когда мы подъезжали, шофер деловито поинтересовался:
          - Хозяин, водка нужна? Ей с утра похмелиться будет надо.
          - Нет, завтра начнем вести трезвый образ жизни, - отрубил я, и протянул ему червонец.
      Кира проснулась, когда мы вышли на дорожку к общежитию, и что-то крикнула прохожей. Та не снесла и минутного созерцания скульптурной композиции «Ночь на шабаше» и от ужаса пустилась бежать. Но благодаря недолгому пробуждению моей спутницы, мы быстро дошли до проходной, тем более что здесь был уклон.
      Вахтер тетя Клава спала, свернувшись калачиком на угловом диване. На пятый этаж в мою маленькую, но отдельную комнату в конце коридора мы добрались благополучно, миновав острые углы на поворотах и не споткнувшись на порожках.
      Открывая ключом дверь, я сказал:
         - Сегодня переночуешь у меня, но, пожалуйста, не шуми! У меня бдительные и высоконравственные соседи.
      Кира спросонья отшатнулась и стала пятиться, твердя «Нет, нет!» Мне показалось, что ее действия были наигранными.
         - Прошу тебя, сделай так, чтобы я спала отдельно. Мне перед сном надо принять душ.
         - У меня душевая с повышенной акустикой, и от этого способа отрезвления придется отказаться - третий час ночи! Тут не гостиница, но как-нибудь разместимся. В тесноте да не в обиде, как говорится!
       Я усадил Киру на кровать, и устроился в позе лотоса на полу напротив, - другой мебелью я еще не обзавелся, а тащить единственный венский стул от письменного стола не хотелось, - чтобы подумать, как жить дальше.
      Она присмирела, недоуменно оглядываясь округлившимися совьими глазами в чужой нищей обители с тусклой настольной лампой в дальнем углу.
          - Раздевайся, и ложись спать, - спокойно приказал я, - я отвернусь. Мне придется лечь на полу, поскольку других коек в моих пенатах не предусмотрено проректором по хозяйственной работе.
       Громкий шорох одежд длился недолго, и я повернулся к ней – Кира сидела полностью обнаженная, непристойно раскинув поставленные на кровать ноги, пальцами левой руки растянув цветком мерцавшие бисеринками вязкой слизи большие лепестки срамных губ с хищно увеличившимся рыльцем клитора. Она широко улыбалась, вспыхивая блестками ровных зубок в световых волнах от автомобильных фар, накатывавшихся сквозь окно с улицы Лобачевского, а распахнутые немигающие глаза смотрели вовнутрь. Кровоподтеки и синяки на опухшей и увеличившейся левой груди выглядели трупными пятнами, а спутанные темные волосы до плеч, казалось, вздыбились. Меня пробрал озноб – таких женщин, способных в одночасье преобразиться из девочки в ведьму, я еще не встречал.
       Она позвала осипшим голосом «Иди ко мне, я тебя на груди согрею!» и протянула ко мне правую руку, оставив левую внизу. Согнутый указательный палец манил меня, а остальные ритмично сгибались и разгибались как кошачьи когти.               
       Загипнотизированный ее взглядом и движениями, я подошел и встал над низкой кроватью. Кира тяжело повалилась на нее согбенной спиной, раздвинув циркулем длинные ноги, а обеими руками до основания глубоко расклешив промежность - остро запахло пряной брагой! Сверху она виделась огромным пауком с маленькой головогрудью, шевелящими ходильными лапами и педипальцами, который дожидался добычи, чтобы проглотить пространным алчущим чревом. В зыбкой полутьме, были видны лишь повисшие в воздухе пронзительные дыры больших зрачков, потому что ее бледное лицо совершенно слилось с белизной простыни. Сердце в груди застучало победным барабаном, всюду прилила кровь, и я упал в ее объятия, подумав, теряя остатки благоразумия. Такой бывает только «колыбель для кошки»!
       Кира правой рукой прижала к себе с неожиданной силой, и жадно прильнула губами к моему рту, глубоко засунув туда объемный язык. Я поперхнулся и невольно зажмурился, боясь шевельнуться, чувствуя, как левая рука жадно шарит по моему животу.
           — Ты мой! Ты навсегда мой… Никому не отдам! Возьми меня! Делай со мною, что хочешь! Сама съем всего, целиком! - шептала она как в бреду.
        Я прижал ее к себе, не размышляя, что будет потом. Ее рука нашла то, что искала, кругло облепила пальцами, и направила во влажные мягкие створки…
        И тут Кира закричала от ужаса. Глаза ожили, и она начала отталкивать меня, царапая острыми ногтями плечи, спину и грудь. Я попытался успокоить ее поцелуем, но ощутил укус. Вкус крови отрезвил, я хотел встать, но ее ноги, сцепившись за спиной, не отпускали, а бедра сами толкались подо мной, не подчиняясь мозговым импульсам. Ее сознание раздвоилось на разум и инстинкт.
        Скрючившись, я сполз с ее грудей, но из прочного захвата ног без борьбы было невозможно освободиться. Я замер. Она тоже успокаивалась, еще тяжело дыша, но положения не изменила. Мы молчали, глядя друг на друга.
           - Отпусти меня, - попросил я, - дальше ничего не будет.
        Она помотала головой:
           - Нет, останемся так. Подожди чуть-чуть, пока я опять соберусь с духом. Надеялась, что запросто девственности лишусь, как в американском кино, но вдруг стало жалко себя. Я очень боюсь боли. Смешно, правда? Была готова на все, и струсила в последний момент.
           - Я должен покурить, Кира, а в такой позиции это делать затруднительно. Да и выпить сейчас нам в самый раз!
        Она поняла, что я останусь холоден, и беззвучно грязно выругалась, что я прочел по губам. Мы встали, я потянулся за трусами, но она схватила меня за руку:
           - Не надо, давай останемся пока без одежды, чтобы я запомнила тебя, а ты - меня! Ты - моя первая любовь, и, выходит, зря отвергала всех парней полтора года, чтобы остаться генетически чистой, и забеременеть от тебя без следов случайной спермы. Я понимаю, что ты уже решил, что завтра у нас не будет…
        Мы сели рядом на краю кровати, которая так и не превратилась в ее брачное ложе, и я достал из баула бутылку виски. Табуретка послужила нам столом.
        Я наполнил фирменные стаканчики, оказавшиеся в картонном кармане внизу сувенирной коробки. Говорить было не о чем, и мы выпили молча три рюмки без перерыва – закуски все равно не было.
            - Никогда не прощу своей слабости, - сказала, наконец, она. – Все случилось так нелепо потому, что я слишком часто в уме проигрывала эту сцену с воображаемым тобою, и привыкла к хэппи-энду, как бывает в театре одного актера. В случае с двумя персонажами оказалось все гораздо сложнее.
            - Кира, ты неглупая девушка, и должна радоваться, что, слава Богу, мы обошлись без волнующих неожиданностей! Расскажи о сегодняшнем происшествии как о забавном приключении закадычным подружкам, или, что еще лучше, забудь. Выспись, прими с рассветом душ и мчись в свою светелку с чистым телом и душой. Ты еще встретишь своего прекрасного принца!
         Докурив сигарету, она уткнулась мне в плечо и начала канючить:
            - Вадик, давай попробуем опять. Сейчас все у тебя со мной получится, обязательно получится! Я очень хочу! Я люблю тебя до безумия! Тебе будет хорошо со мной так, как с другими хлопушками не бывало! Дай мне еще один шанс! Страх ушел, теперь стерплю любую боль, только не оставляй целкой! Смотри, как из меня ручьем течет! Научи, как удовлетворять тебя ртом. Тогда наверняка сам захочешь как всякий с инстинктом насилия и разрушения мужчина силой взломать заслонку в киске, чтобы спустить в меня обычным манером  - читала в книжках! 
        Кира встала на колени, вытянув руки по швам, закинула голову с полными слез умоляющими глазами назад и по-птичьи округлила раскрытые губы. Мне стало искренне жаль маленькую девочку, готовую на всё ради меня.
        В то же время понимал, что таков единственный способ для женщины полностью властвовать над мужчиной, но Кира об этом знать не могла, - скорее всего, по врожденному женскому наитию догадывалась.
         Я поднял ее за плечи и силой усадил на кровать.
        Объясняться я не собирался, и просто гладил по голове, пока она не отвернулась к стене, и разревелась, содрогаясь всем телом от рыданий.
        Ночь я провел на полу, расстелив старый армейский бушлат, и видел тревожный сон.
        Я шел по лесной прогалине в вечернем сумраке, залитом холодным лунным светом. Деревья стояли плотной стеной и безглазо следили за мной. Под ногами шныряли мыши, а на базальтовых гладких валунах, которые приходилось обходить по чавкающей под ногами болотистой почве, лежали, свернувшись кольцом, гадюки. Я шел на далекие огоньки, но не слышал собачьего лая, который звучит издалека, когда подходишь к деревне. Вдруг я обнаружил их сбоку, в чаще, и повернул туда. Передо мной возникло старообрядческое кладбище с лампадками на крестах. На самом высоком из них выше имени читались вырезанные в дереве буквами древнерусского книжного устава слова «Чюдно! давеча был блярвин сын, а топерва — батюшко!» Это была фраза из «Жития протопопа Аввакума». Огоньки в лампадках потрескивали на разные лады так громко, отдаваясь в голове, что я, зажав уши, убежал с погоста. И обрадовался, увидев впереди, пятиэтажное здание, похожее на типовую школу, за оградой из ржавой колючей проволоки с прорехами, обвитыми бахромой хмеля. Света в окнах не было, а когда я обещал вокруг, то не увидел и дверей. Внезапно на самом верху под плоской крышей осветилось крохотное оконце, какое бывает в чердачных помещениях. Там виднелся человек. Глаза заработали как трансфокатор, и я разглядел его вблизи. Там, вцепившись руками в тюремную решетку, стоял и, не мигая, с тоской смотрел на черный заколдованный лес мужчина. Такое выражение лица бывает только у человека, заживо замурованного в склепе, откуда ему не дано выбраться на волю. Я узнал его по знакомому шраму на правой щеке. Это был я сам…
         Утром я делал вид, что впал в глубокое забытье, пока Кира одевалась и приводила себя в порядок. Не в силах добудиться меня бытовыми шумами, она не прощаясь и сокрушительно хлопнув дверью, уехала. Я надеялся, что навсегда.         
        Случившееся объяснил совпадением случайностей, отягощенное алкогольным отравлением Киры, забыв предупреждение Маркса о том, что случайность является неявной формой проявления закономерности.
        Я встал, чтобы сварить себе кофе. Однако сияющие свежим хромом водопроводные краны утробно выдохнули лишь струю ржавой жижи – в воскресные дни коммунальные службы Гагаринского района устраивали себе отдохновение, как Бог на седьмой день творения.
        Взяв чайник, я постучал в соседнюю дверь, где жила аспирантка очного обучения, урожденная казачка и остроглазая шатенка Павлина Гордеевна Збруева, которую я называл по-свойски Повилинкой по аналогии с травой повиликой, которая обвивается вокруг дерева и питается его соками. В фольклоре она широко известна как «сорочья пряжа», «березкин повитель», «льняная крапива» и привитница. Моя покойная бабушка делала из ее семян бальзам для беременных, поскольку все они обязательно прорастают в любых погодных условиях, а недозрелые семечки - еще быстрее вызревших. Аспирантка Павлина Збруева приняла свое новое крестное имя как должное.
        Мы были взаимовыгодными соседями полтора года, поскольку общежитие сдали в эксплуатацию и заселили раньше учебного корпуса. По выходным дням Повилинка кормила меня настоящим борщом с чесноком и мясными пирожками, а на праздники – варениками с домашней сметаной. На наших товарищеских застольях по поводу получения стипендии самодельная копченая колбаса служила знатной закуской. Я по-братски охотно делил с ней тверские домашние соления и овощи дачного происхождения, при этом моя миниатюрная в размерах соседка кабачковую икру, сделанную моей мамой в часы раздумий о грядущей полосе кишечных расстройств в общеобразовательных школах после летних каникул, ела с каким-то благоговейным выражением лица как боги Олимпа – нектар.
      По своему характеру она никак не ассоциировалась с птицей - у нее не было крыльев. Конечно, павлины не принадлежат к перелетным пернатым, но им под силу невысокие подлеты и подскоки для чего нужны крылья. Ей такое было недоступно. Она была земной, и твердо стоящей на земле женщиной – летать Повилинке не дано было природой.
      Она была родом из Ставрополя, поступила целевым образом и закончила исторический факультет МГУ, но по причине отсутствия мест в аспирантуре университета путем сложных обменных операций между ректорами, оказалась у нас в списке «кадрового резерва». Повилинку, как и всех женщин, родившихся или натурализовавшихся в Ставропольском крае, отличала широкая эрудиция без глубоких знаний, которая по мнению остроумного американского мистика Амброза Бирса, представляет собой только пыль, вытряхнутую из книг в пустой череп. Такие женщины могут повелевать слабыми и, поэтому, болтливыми мужьями, случайно оказавшихся государственными мужами, чтобы вместо них, убогих, править государством.
       Повилинка в МГИМО была знаменита тем, что писала кандидатскую диссертацию на тему «Руководящая роль В.И. Ленина в переговорном процессе в Брест-Литовске (январь-март 1918 г.)», где речь шла исключительно о деятельности Троцкого. Присутствие  в составе советской делегации Сокольникова, Иоффе и Чичерина ситуации принципиально не меняло. Но для проректора по научной работе было важно, что в названии работы упоминались международные отношения в соответствии с профилем вуза.
        Поскольку имя знаменитого адепта международного ревизионизма советским ученым рекомендовалось упоминать исключительно в негативном смысле, то практичная Повилинка перед прочтением каждого параграфа перед коллективом кафедры истории КПСС осваивала тайны баснописного языка Эзопа с моей помощью. Одноразовый гонорар был текучим, и представлял собой бутылку «Кубанской водки» ставропольского изготовления с казачком на этикетке, запас которых у нее не иссякал, объемом 0,8 литра, откуда она аккуратно отпивала в ходе занятия 200 граммов.
       Для искусного препарирования партийно-государственных документов при их цитировании в нужном свете у Повилинки не хватало ни ума, ни опыта, и она неустанно уговаривала меня отредактировать весь текст. В этом я был сам виноват. Однажды под парами хмельного казачьего напитка я проговорился, как лихо писал политдонесения вместо несмышленого замполита лейтенанта Тараса Пасюка, отчего наш мотострелковый батальон вошел в список передовиков социалистического соревнования дивизии. Я изо всех сил сопротивлялся, отшучиваясь, что водкой Повилинка в таком случае не отделается. Похоже, что она восприняла мое ёрнинчество буквально, если судить по тому, что ее халатики становились все короче и тоньше по фактуре материала, и лифчики при мне она носить перестала.
       Повилинка открыла дверь с недовольным выражением лица, но зато в прозрачном пеньюаре. Ее плотно сбитая ладная фигурка с маленькой упругой грудью девочки-подростка и округлыми крутыми бедрами отчетливо прорисовывалась под легкомысленными кружевами.
       Я отвел глаза, сделал книксен и вежливо произнес:
          - Доброе утро, соседка! Будь милостива, поделись ключевой водой со страждущим путником. Мой родник иссяк по вине злого коммунального шерифа. Кофе очень хочется испить поутру!
       Она легко уступила мне дорогу и сказала:
          - Проходи, кофе у меня горячий – сварила сразу, как услышала шевеление в твоей хибарке. Видно, сквозняк был у тебя сильный, чуть дверь не вынесло!
       Комната Павлины Збруевой по габаритам ничем не отличалась от моей пыльной конуры, но благодаря ее женскому вкусу и житейской обстоятельности она выглядела как рубрика журнала «Работница» под названием «Уют в вашем доме».   
       Всюду были вязаные салфетки разных геометрических форм и расцветок, а над экраном телевизора – целая свадебная вуаль. На миниатюрной полочке трюмо с огромным в рост человека зеркалом стояли семь белых мраморных слоников строго по ранжиру, которые своими телами защищали многочисленные пузырьки с духами, пудреницы и пеналы губной помады. Апофеозом домашнего комфорта была кровать с пружинным ортопедическим матрацем и двумя пуховыми подушками по углам, между которыми сидел большой плюшевый медведь с концертной «бабочкой» на шее. Здесь так и хотелось прилечь и расслабить истомленные члены – напряженными их в этой пасторали представить было трудно!
       По этой причине во избежание несвоевременной релаксации мы осваивали эзопов язык в моих пенатах напротив, где, наоборот, хотелось надеть плотную куртку или съежиться под пледом в голых стенах, всегда казавшихся холодными.
          - Знаешь, Повилинка, вчера во время субботника наблюдал, как трогательно выглядят наши элитные студентки на трудовом фронте, - говорил я, наблюдая из коридорчика, прозванного ею сенцами, как сервируется стол для дорогого соседа. – Я даже злободневную частушку сочинил. Хочешь, прочту?
       Она кивнула, не оборачиваясь. Я принял позу балаганного клоуна и продекламировал с выражением:
                Скину лифчик, не шутя,
                Бюст по телу распущу.
                Приникнешь к сладким областям
                Где все кощунства допущу!
           - Да, до поэтов «серебряного века» тебе еще расти и расти! Пошловато, но весьма искренне, - заметила Повилинка. – Садись к столу, народный сказитель!
           - Жаль, что не развеселил, - пожалел я и заметил. – У тебя правильные слоники – у них хоботы загибаются вперед, что приносит счастье в дом. Ко всему, они еще и альбиносы, что в Индии считается чудесным признаком благоденствия и удачи.
       Я занял гостевое место у круглого стола с вышитой украинскими петухами скатертью, которому не было тесно рядом с письменным собратом с двумя тумбами, с видом на «красный угол», где вместо иконы висел портрет Ленина с ходоками кисти Бродского. Повилинка была рачительной хозяйкой – наши генсеки так быстро умирали последнее время, что тратить на их отретушированные образы аспирантскую стипендию было убыточно.
      Она выставила на стол блюдечко с тонко нарезанным сервелатом, баночку шпротов и тарелку с солеными огурчиками, а посередине стола поставила хрустальный запотевший графин, содержимое которого угадывалось без труда, и две стопки.
      Пока я сооружал себе бутерброд, Повилинка слегка подкрасила губы и уселась напротив. Она разлила водку и предложила тост в южнорусской песенной манере:
           - За нашу дружбу, Вадим! Меня так много с тобою связывает.
       Я согласно кивнул и с наслаждением медленно выцедил ледяную жидкость сквозь зубы, как пил воду в безводных горах вблизи Кандагара. Меня охватило похожее чувство спокойной радости, когда ничто не предвещает опасности, пока светит солнце. Повилинка из-под густых ресниц подглядывала за мной, притворяясь, что сосредоточена на пережевывании огурца.
           - А теперь – Христос воскреси! Сегодня православная Пасха!
           - Воистину воскрес! – машинально ответил я, и с запозданием вытаращил глаза. – Неужели, правда, Пасха? Вот, что значит, закрутиться с делами! Атеистическую лекцию первокурсникам МЭО прочитал в пятницу, а сам запамятовал, в какой связи.
        Она укоризненно покачала головой, и мы выпили. Потом Повилинка без спроса взгромоздилась мне прямо на колени.
            - Похристосуемся троекратно, брат мой во Христе.
       Она крепко прижалась ко мне всем телом, для чего уперлась ногой в пол. Полы халатика разошлись – трусиков на ней не было, и я увидел розовеющий мысок, покрытый густым пушком с намокшей длинной косичкой снизу! Поцелуй был таким долгим и жарким, что я успел поразмышлять, сумею ли сбежать: в конце концов, на Руси до Петра I обходились без кофе! Места для резкого маневра в комнате аспирантки из-за узостей между мебелью не было, и я обязательно что-нибудь опрокину или сам покалечусь при падении в случае энергичного прорыва к двери. Обождем! Второй поцелуй отдался резью в укушенной ночью губе, и я невольно дернулся. Повилинка поняла это как свой успех и буквально впилась мне в рот.
      Я хотел придержать ее рукой, но не смог – начинался ураганный приступ. В глазах побежали радужные круги, левая нога потеряла чувствительность, а правая рука захолодела изнутри. Заныло за ушами и ломило затылок. Меня охватило полное безразличие.
      Повилинка умело уложила меня в кровать, которая по мановению ее ловких сильных рук мгновенно оказалась без тяжелого парадного покрывала. «Кровать-самобранка!», мелькнула тусклая сумеречная мысль. Однако ее действия были не навыками опытной женщины, а заученными приемами медсестры, получившей навыки на военных сборах. Раздеть меня, временно лишившегося сил, было парой пустяков, да и для нее обряд обнажения плоти заключался в расстегивании пяти перламутровых пуговиц!
       Инстинкт самосохранения еще тлел на периферии разума, и я обреченно прохрипел:
             - Надеюсь, хоть ты не девственница?
             - Оставь надежды, всяк туда входящий! - Повилинка тяжело села на меня сверху, протяжно зарычав от боли сквозь стиснутые зубы и сжав кулаки до белизны костяшек, а я почувствовал теплую кровь в паху. «”Не надейся, что конь смирный - пешим окажешься”, говорил непобедимый гунн Аттила. Читайте классику!» - подумал я, глядя в ее напряженное от сладкой муки орошенное крупными слезами вперемежку с мелкими капельками пота лицо с приоткрытым как у птенца ртом. Тут я почувствовал, что повис внутри нее, обволоченный чем-то вязким и горячим: она содрогнулась, в спазме привстала, чтобы обдать теплыми брызгами, и, нечленораздельно бормоча, водрузилась обратно. В конце растерянно задохнулась, вздрогнула несколько раз с округлившимися от удивления глазами от толчков изнутри, и, легко подскочив с закатившимися раскосыми глазами, вновь исторглась на меня запенившейся клейковиной.
      С минуту она сидела на мне, прерывисто дыша, а потом наклонившись, не утирая слез, умиротворенно заглянула глубоко в глаза, - у нее были зрачки орехового цвета.
            - Попался, гений? – с доброй усмешкой, не вытирая слез, прошептала Повилинка и по-матерински поцеловала меня в лоб. - А еще говорят, что поспешишь – людей насмешишь! Наши станичницы говорят: вломился в меня женихом, поставив рачком, вышел въяве казаком, заменив притвор ростком. Отныне быть тебе моим мужем до последней березки!
       Она заботливо прикрыла меня одеялом, после чего сама забралась туда. Я приходил в себя, и запоздало упрекал себя в легкомыслии. Юная Клеопатра овладела великим Цезарем во время припадка эпилепсии, а Павлина Збруева вычислила, что мои приступы происходят в результате сильного переутомления на фоне нервного стресса. Спиртное значительно ускоряет процесс, но, как ни странно, способствует и сокращению времени выхода из состояния общей слабости. Врачи объяснить эту взаимосвязь не сумели. Надо полагать, от ЗАГСа мне на сей раз не уйти.
       Повилинка под покрывалом неуверенно положила мою руку на мысок, и весело сказала:
             - Теперь ты там хозяин. Познакомься с новой подружкой - ее зовут Мышка, которая машет хвостиком, и толкает яички внутри норки. Простые разбивает, но золотое сохранит потому, что в первый раз наелась досыта и научилась плавать. Я рада за вас обоих - не ссорьтесь!
             - Нелегко было?
             - Впечатление двойственное. Физически я чувствовала первые пару минут адскую боль, будто что-то острое, толстое и колючее распирает до бедренных костей и разрывает у меня всё внутри, пока трижды не добрался до упора! Затем наступило блаженное умопомрачение. Прилившая вначале вниз кровь хлынула обратно к груди, наполнив ее так, что соски вытаращились; а там, внутри, где был ты, наоборот, стало легко и звонко, как в майское утро, промытое ночным дождём. Когда ты испускал семя, почудилось, будто сама где-то глубоко изнутри писаю. По школьной привычке теснее сдвинула ноги, напрягла живот, чтобы зажаться, пока не добегу до туалета, но не успела. Сразу свело спину, внутри стало обострённо щекотно, отключилась от неописуемого блаженства освобождения, и из меня навстречу сперме то ли потекло, то ли полилось, то ли выливается наружу. Стало стыдно на миг, но потом беспредельно радостно, что наши потоки смешались воедино, и главное - одновременно! Но психологически изначально испытывала гордость от того, что тебе приятно, и свершилось то, чего сама давно хотела, с тобой, и только с тобой! Если таким был оргазм, то, поверь, он достигается не трением, а зависит от психического настроя женщины. Не пугаю тебя своей бабьей откровенностью? По-твоему, я безнравственная, если делюсь с тобой познанием великолепия после открытия в себе женщины?
       Я просто крепко ее поцеловал.
       Хорошо, что Повилинка вышла из студенческого состояния, и мне не поставят в вину злоупотребление служебным положением. Когда встанем, попрошу ее рассказать автобиографию, а то я почти ничего толком о Павлине Гордеевне Збруевой не ведаю. Она-то наверняка обо мне знает все, что зафиксировано в документах.
            - Что ты имеешь в виду, говоря о спешке? С чего вдруг тебя потянуло на героический для каждой девушки подвиг потери невинности сегодня, а не позже?
       Она взъерошила мне волосы, и всем телом прижалась ко мне, - я ощутил упругие мячики грудей с колкими сосками.
            - Я видела, как от тебя утром выходила девица, У нее было такое стервозное выражение лица, что я поняла, что она после пикового пустого интереса ни перед чем не остановится, пока своего не добьется. Такая яркая синеглазая брюнетка приблудного вида! В какой подворотне Марьиной Рощи ее отыскал? Или сам затискал до предсмертной бледности? Тогда почему не отоварил как положено мужику? Убедилась только что на личном опыте, что этим мастерством ты владеешь в совершенстве.
       Вдаваться в подробности нелепого казуса, чтобы не выглядеть в ее глазах клиническим идиотом, не хотелось, и я отделался еще более дурацким объяснением:
              - Вахтеры позвонили, что нашли ее пьяной в аудитории в Башне и потребовали забрать. Ты знаешь, что я единственный из членов парткома, кто проживает на территории института. Пришлось потесниться ненадолго!
              - Когда врешь, у тебя глаза виноватые, - отметила Повилинка с холодком. – Ты весь исполосован кошачьими глубокими царапинами - даже, извини,  на заднице, и губа насквозь прокушена. Не верю, и в мыслях такого не допускаю, что ты пытался девицу изнасиловать! Что тогда у тебя с ней произошло, коли такая сильная девка отбивалась, но не орала благим матом, как бывает, на всю округу?
             - Чепуха какая-то случилась, - честно сказал я. - Кажется, она хотела мною овладеть, но передумала. В общем, ничего у меня с ней не было.
           Повилинка печально покачала головой:
               - Слава Богу, если так, хотя похоже на правду! Я узнала ее: Кира Мечетина, генеральская дочь и внучка известного дипломата. Декан Бокеев ей даже выговор объявить за прогулы не может – покровители влиятельные имеются. Ей все сходит с рук. Уж если Кира что задумает, то осуществит обязательно, ни перед чем не остановится! Я давно заметила, что она решила тебя охомутать! На общеинститутские открытые партийные собрания ходит, когда остальные студенты сачкуют. А когда она долго смотрит на тебя, то прямо чувствуешь, как слюну глотает, и как у нее намокают трусы - аж ерзает на стуле! Впрочем, иного ожидать трудно – при тебе половина институтских бабёнок такую же тоску снизу источает! Но я опередила и ее, и всех остальных мокрощёлок, и теперь ты только мой!
             - Трусы-то тут причем? – на всякий случай спросил я, раздумывая о том, что она сказала о Кире. Меня вновь охватил страх чего-то темного и рокового в ближайшем будущем.
              - А вот причем! - она вытащила руку из-под одеяла и поднесла к моему носу указательный палец с ароматной клейкой эмульсией. – Это оттуда, где заканчиваются бабьи доспехи. Там в первую очередь у нас раздается звоночек, что влюблена, а осознание приходит потом. Можно подумать, ты про такое не слышал!
              - Знаешь, Повилинка, я читал Фрейда, Райха и Фуко, но у них нет прямых указаний на то, что у женщин выделяется секреторная жидкость из слизистых оболочек влагалища, в его преддверии, и из канала шейки матки при визуальном или вербальном контакте с мужчиной, - промолвил я значительно и с опорой на авторитеты. – Может быть, я  не придавал значения описаниям предкоитального состояния!
        Научная терминология была слабым местом аспирантки очного обучения Павлины Збруевой, а перед именами знаменитых зарубежных ученых она благоговела, но никогда не запоминала области приложения их интересов. Для полноты впечатления я мог бы включить в число сексологов Ренуара, Ясперса и Стравинского, но к розыгрышам сегодня был не расположен! Я стал великодушен, получив от нее драгоценное девичье подношение. Как говорил Спиноза, largiendo supremum enim est in potentia, что можно образно перевести с латыни, как «отдавать значит проявлять человеческую силу, всю без остатка». Впрочем, в памяти назойливо всплывало зловещее гомеровское предупреждение, вложенное в уста Кассандры, «Бойтесь данайцев, дары приносящих!»
        Она по привычке съёжилась, но быстро нашлась – сказывалась коренная почвенность казачьей натуры:
             - Бабник несчастный! Хоть в любовной постели без науки обойдись! – она подняла стопку. - Давай лучше выпьем, дорогой разрушитель всех преград Вадик! Торжественно отметим мое посвящение в сословие жен порочных.
        Вставать и одеваться не хотелось совсем, и я принялся охать, приподнимаясь на локоть. Повилинка с причитанием «Забыла про твои армейские раны!» вскочила и, накинув халатик, придвинула стол к кровати. Я сел, как китайский мандарин, прикрыв ноги простыней, и произнес тост. Он был строфой из стихотворения, которое когда-то в юности посвятил другой женщине, которая навечно исчезла из моей жизни:
                Безнадежно рано, а может быть и поздно,
                Встретил я мгновенье трепетной любви.
                Кровоточит рана. Думал, что не создан
                Я для наслаждения пить уста твои...
       Глаза Повилинки обильно повлажнели, и она хлюпнула носом «Как красиво!» Выпив, мы с жадностью набросились на закуску и ели, пока она не потребовала права на произнесение следующей здравицы.
            - Пью за тебя, мой любимый; за тебя, который просветил меня в науках, и который произвел меня в женщины! Сколько модных трусиков сгинуло, чтобы добиться сегодняшнего чуда чудного с тобой! Пусть оно у нас никогда не кончается! Тебе было хорошо со мной?
       У меня не хватило технического образования, чтобы грамотно описать движения поршня в наполненном маслом цилиндре, и я по примеру Архимеда с его «эврикой» ограничился возгласом:
            - Это было восхитительно! – и сам спросил от возникшего мужского петушиного порыва, - а тебе понравилось?
      Она вдруг облилась стыдливым пунцовым румянцем от щек до живота, да так пламенно, что большие розеолы вокруг задорно задранных сосков казались их бледными обрамлениями:
             - Не знаю, как передать мои ощущения, но после дьявольских начальных мук посаженной на кол преступницы скоро возникло чувство невесомости! – она задумалась, и прикрыла рукой запылавшую как маков цвет грудь. – Поняла, как сказать! Ты прыгал когда-нибудь с парашютом?
             - Нет, я по военной специальности механик-водитель БТР-152, а рожденный ползать летать не может! В десантники меня не взяли по причине недостаточной крепости здоровья.
             - А у меня пятнадцать прыжков с разных высот! Сначала воздух ударяет тебя снизу вроде как кулаком между ног, и кажется, что вся кровь устремилась к лицу до самой макушки; потом – невесомость, когда растворяешься в парении, а потом стропы вздергивают тебя вверх, под купол, то кровь приливает к ногам, и в мышку Вцепляешься намертво в стропы, - она покраснела еще гуще. - Ощущения похожие: становится очень жарко от резких переливов крови, хочется кричать от радости, - во время каждого прыжка я всегда «Авиационный марш» громко пела, - крепче держаться за тебя, как за стропы, и не отпускать потому, что чувствую себя совершенно беззащитной, трепещущей глупой стрекозой на липкой мухоловке. Слов мне не хватает! Похоже, будто внутри каждой клеточки невесомого тела сияет солнце, а в середке Мышки извергается горячей лавой вулкан. Это невероятно сладострастное восторженное ощущение такой интенсивности, что его ни с чем нельзя сравнить. Оно наделяет меня фантастической силой, а ты видишься богоподобным! Начинается неуемная дрожь, которая проходит зыбунами по телу, начиная с пяток. Почему-то наворачиваются слезы, но сегодня с трудом сдержалась, чтобы благоверного не напугать. Потом буду всегда слезливо выть белугой от счастья у тебя на груди, не обессудь. Остальное знаешь - сам видел мои гейзеры!
        Повилинка засмущалась и спрятала лицо на моих коленях, обхватив голову руками. «Господи, - подумал я, - беззащитный котенок! Сколько же тебе пришлось копить силы, чтобы сегодня безоглядно броситься в мои объятия! Ты же трусиха записная! Да, советская аристократка Кира Мечетина одним своим появлением толкнула тебя, консервативную провинциалку Павлину Збруеву, преступить нормы патриархальной морали, которые у казаков непререкаемы! И сама того не ведая, ты бесстрашно прикрываешь от беды меня, как ослабшего собрата по строю, своим маленьким телом! Повилинка ведь считает, что мы с ней - одного рабоче-крестьянского поля ягода, поскольку в документах отсутствует моя княжеская родословная. Если она станет известна, все может повернуться для меня, тебя и для моего ближнего круга радикальным образом, и вряд ли в благоприятном направлении».
          - Почему ты молчишь, когда достигаешь пика? - робко поинтересовалась она. - Я в мышке чувствую, как ты вспухаешь, и сокращения ощущаю, но без одобряющего мужского голоса одиноко словно в дремучем лесу. Мама говорила, что отец при этом стискивал ее до потери дыхания и ревел как бык, сладкой сучкой обзывал. Она мне как-то призналась, что тогда в конвульсии утробно мычала, тут же выпускала ручеек от крайнего удовольствия, горло перехватывало, и грудь мурашками покрывалась. Я в нее пошла один-в-один!
           - Армейская закалка сказывается - до конца не обнаруживать себя в засаде.
           - Ну, и глупо - переносить ее в постель! Стон удовольствия любимого мужа — это музыка для моих ушей, и сигнал, что я все правильно делаю и вовремя кончаю с брызгами шампанского. Это великое счастье - слышать, что тебе со мной так вкусно! Давай будем петь на два голоса, после чего буду плакать, а ты меня с улыбкой успокаивать.
        Я поднял ее лицо, поцеловал в тонкие губы и сказал обычную мужскую неправду, в которую сам хотел бы уверовать в предчувствии грядущей беды:
            - Люблю тебя, мое солнышко! Стану вопить «Включай фонтан, моя касатка!», пока соседи не сбегутся.
        Она в порыве обняла меня за шею, спина выгнулась, ноги свело судорогой, и новорожденная жена, еще дрожа, принялась безудержно плакать, лепеча сквозь слезы с виноватой, но горделивой улыбкой: «От доброй ласки оросила тебя бесстыдница Мышка - впервые голышом, а уже разбаловалась без дверцы, по дорогому гостю скучает!»
        Я целовал мокрое личико, и уговаривал себя зайти с Повилинкой в семейную бухту, где можно переждать любые штормы. Известно, что идеальная любовь возможна только по переписке. Ее житейская и хозяйственная основательность компенсирует мои идейные искания. Сам не раз говорил, что если нет той, что любишь, то полюбишь ту, что есть. Вдвоем легче получить постоянную московскую прописку, хотя меня заверили в Моссовете, что бюрократических проблем не будет. Там подумаем о покупке кооперативной квартиры. Наконец, в моем возрасте при крайне неопределенном медицинском диагнозе давно пора обзаводиться детьми, а то скрутит, не дай Бог, лихоманка, и на репродуктивном поприще у меня ничего не получится.
       С подготовкой диссертации Повилинки я справлюсь, потому что писал текст сам на базе источников, которые она по моей рекомендации разыскивала в архиве. Кандидат исторических наук Павлина Гордеевна Збруева будет моей Галатеей.
       Надо будет написать ей веселую эпиграмму, которую начну словами «Слепил тебя из праха книг Пигмалиона ученик. Изваяна из пламени и льда, красива телом и стыдом горда»….
       Повилинка успокаивалась, все реже всхлипывая, да и мне, кажется, удалось расставить точки над i в своих жизненных перспективах. Я бережно поднял ее и покачал головой, сдерживаясь, чтобы не рассмеяться и не обидеть счастливую женщину. Ее зарёванная милая мордашка с размытыми подтеками черной махровой туши и бесформенными пятнами румян напоминала модное в интеллигентских домах авангардистское полотно, где сияли огромные любящие глаза.
        Она все прочла по моему насмешливому взгляду:
            - Что, красота моя дала течь?
            - Нет, у тебя сейчас отличный окопный камуфляж, а показать тебя душманам перед боем, у нас потерь было бы намного меньше – они бы от страха разбежались!
        Повилинка посмотрелась в зеркало, истошно ойкнула и скрылась в душевой.      
        Я оделся и пошел за сигаретами в свою квартиру. На двери в жестяном ящике с выпуклыми буквами «НКПиТ СССР. Для писем и газет» лежали конверты. На первом была лишь подпись с завитушками, принадлежавшая проректору по кадрам Юрию Петровичу Дубову. На листке, вырванном из перекидного настольного календаря, значилось: «Вадим! Зайди обязательно ко мне завтра после третьей “пары”. Обсудим вопрос о твоем распределении».
        Разговоры о сфере дальнейшего приложения моих профессиональных усилий длились уже целый год, но никакого результата не давали. Вряд ли я услышу что-нибудь новое. Однако надо спросить у Повилинки, что ей ведомо о моих делах, – на кафедру истории КПСС стекались слухи отовсюду, а она была лицом заинтересованным.
       Остальные послания были поздравлениями от однополчан. Я взял про запас две непочатых пачки «Примы», латунную пепельницу начала века в форме распростертой полногрудой богини Ники, развернутое левое крыло которой служило для окурков победителей, и вернулся к Повилинке. Она, посвежевшая после водных процедур, в макияже ограничилась губной помадой, справедливо надеясь на продолжение брачных объятий, и знала, что я больше возражать не буду.
       Я сел за стол, и мы чинно вполне по-семейному приступили к праздничной трапезе, не произнося витиеватых тостов. Она внимательно следила, чтобы моя рюмка и тарелка не пустовали. Так, наверное, в будущем мы и будем коротать супружеские вечера.
            - Меня завтра вызывает проректор Дубов по поводу распределения, - я показал ей записку.
       Повилинка, бросив взгляд на листок, сказала:
            - Так я и знала! Ректор поставил на вид нашему завкафедрой профессору Уздечкину за то, что он не заботиться об омоложении кадров и привел в пример новую кафедру истории СССР. Там профессор Панфилов кроме двух наших старушек, списанных по недостатку нагрузки на полставки, сразу четырех молодых кандидатов наук из МГУ и Академии наук на работу пригласил. А у нас за пять лет только хилая защита Рыбалёва с публикацией одной статьи в «Блокноте агитатора» состоялась! У меня впереди год, там еще полгода до предзащиты, и в очереди на Ученый совет в университете еще года полтора «париться», как говорят наши студенты. Сейчас мне двадцать два года, и получается, что защищусь, когда стукнет 26 лет! Мало, еще очень мало у нас в Москве диссертационных советов по истории КПСС!
             - По-моему, их как раз явный перебор! И темы как на подбор: «Ленин о роли женских объединительных органов в коммунистических движениях», «Формы сношений Ленина с Инессой Арманд в период деятельности партийной школы в Лонжюмо», «Непосредственные контакты Ленина с отзовистками Заграничного бюро РСДРП в Цюрихе». Мне попалась ликероводочная проблематика - «Ленин в Разливе: новые открытия!» Есть и коммунальные исследования типа «Ленин о социалистическом общежитии: половой вопрос»,  – с серьезной миной высказался я, но Повилинка не поняла сатирическую эскападу, и вытаращила глаза, думая, что цитирую бюллетень ВАКа. – Куда тебе теперь торопиться, Повилинка? Женщинам научную карьеру планировать вообще непросто - у них иногда дети рождаются. А на Пасху зачатие обязательно происходит; иначе не бывает после самого долгого православного поста!
        Она смутилась, отчаянно покраснев и положив ладонь на низ живота. Я только сейчас заметил, что халатик застегнут, и надеты плотные трусики. «Ого, глаза нараспашку, но с закрытым кармашком! Понятно, что этап соблазнения завершился, и интимные отношения отныне будут упорядоченные с обязательным недомоганиями для возбуждения мужа в согласии и с лунным, и советским календарем», - подумал я и загодя заскучал.
        Властные казачки научили ее, что мудрость женщины состоит в том, чтобы вырастить из ветреного юнца настоящего мужчину, ибо не бывает слабых особей сильного пола, есть только те, кто забыл о своей мужской сущности. И только жена способна ее в муже пробудить. Ей с появлением месячных внушали, что мужчину делает женщина, когда ублажает его ночью телом, а днем – домашним уютом. В общем, Повилинка понимает семейную жизнь как матриархат в отдельно взятом доме.  Надо ее уведомить, что патриархальные устои в урбанизированном социуме я не считаю анахронизмом.
             - Повилинка, выпьем за нашу любовь! Так уж случилось, что я на Святую Пасху делаю тебе предложение руки и сердца! Знаешь, к этому все шло само собой, но я, как всякий мужчина, проявлял нерешительность в проявлении чувств, и прятался за шутками и прибаутками. Хотя Виктора Гюго трудно причислить к философам, но в одном он был абсолютно прав, говоря, что первым признаком любви у мужчины является робость, а у женщины - смелость. Но нашему отшельническому существованию пора положить конец – на следующей неделе пойдем подавать заявление, ладно? Ты не против такого поворота в биографии? Не следует тебе надолго оставаться в женоводной стадии - между лягушкой и царевной!
         Она мужественно кивнула, сдерживаясь из всех сил, чтобы не расплакаться от радости. Ей удалось справиться с собой, глаза засияли, но казачья закваска дала себя знать, - Повилинка огорошила меня прямым вопросом:
               - Вадик, у тебя сейчас есть женщина?
         Она еще не чувствовала себя женой, оставаясь в мыслях невестой, иначе сказала бы «любовница». Я на сей раз сказал правду:
               - Есть одна, которая лучшая на свете, и она сидит передо мною! Других давно нет, а архивы подернулись тленом. Неужели ты сама этого не почувствовала?
          Повилинка механически кивнула, но словам не поверила. Рюмки опять были наполнены, и она негромко попросила:
               - Прошу на будущее, не обижай меня изменой! Лучше скажи, что стала неинтересной, и я сама уйду. Договорились? Так уж вышло - я деревенская наивная девушка, и верю в чистоту чувств. И пока эта вера будет во мне жива, на меньшее я не согласна. Ты можешь читать сколько угодно лекций о равенстве полов, но я останусь старомодной, с детскими фантазиями девчонкой с Кубани. Хочу довести наши горячие отношения в постели не до свадьбы, а до смерти. Хочу быть верной подругой и достойной женой. Хочу ребенка не «завести», а подарить обожаемому мужу, и стать хорошей матерью. Хочу строить судьбу, живя по уму и сердцу, а не по книгам и газетам. Хочу двуспальной кровати, чтобы делить ее с любимым. Хочу вечеров с чаем, вареньем и сахарными плюшками. Хочу объятий и любых интимных шалостей на полном доверии. Хочу быть обнаженной с тобой всегда и во всем. Хочу, чтобы меня не переделывали по моде, а принимали, какая есть. Не нужно колотить молотом по наковальне!
         Она сцепила пальцы рук на коленках и тяжело выдохнула:
               - Можешь считать меня закоренелой мещанкой, но я вовсе не хочу летать как птица, чтобы остаться для кого-то лучом света в темном царстве! Я хочу быть наседкой! Муж должен быть любимым, единственным и обязательно моим. И я скорее предпочту одиночество, чем ложь в конфетном фантике. Я знаю, что недостойна тебя, большого умницы, и ты меня пока не любишь потому, что разочаровался в женщинах, но я сделаю всё, чтобы ты меня крепко-накрепко полюбил!
          Говорить было нечего – ее слова были мыслями женщины, которая займет достойное место в семье, если будет ощущать себя единственной. Утверждение философа эпохи Просвещения Дени Дидро и кумира не блиставшей нравственностью и добродетелями императрицы Екатерины II Великой, что человеческая душа не имеет пола, является порочным заблуждением. Французского идеалиста опроверг пруссак Иммануил Кант, написавший, что женщины руководствуются страстью, а мужчины – умом, и немец Шопенгауэр, который признал человеколюбие женской, а справедливость — мужской добродетелью. Женская душа отличается от мужской высокой вариативностью в принятии решений и выражении эмоций. Кто-то из индийских гуру советовал, что надо постоянно интересоваться тем, что происходит внутри вас, не меньше, чем тем, что вас окружает. Если во внутреннем мире все в порядке, то и во внешнем все встанет на свои места. В этом смысл бытия!
          Я произнес свой тост:
                - За тебя, моя мудреная моралистка! Американский психоаналитик Эрих Фромм в трактате «Искусство любить», написанным в отличие от Овидия прозой, утверждал, что парадокс любви состоит в том, что два человека, становясь одним целым, остаются разными людьми, а любовь исполнена смысла тогда, когда она не препятствует полному самовыражению индивидуальности обоих. Ты это поняла, интуитивно без психологических изысков. Что до супружеской измены, то, думаю, что смогу избежать соблазнов – юношеская горячность меня давно покинула.
          Ее глаза, наконец, наполнились благодарными слезами. Я взял юную женщину за плечи и поцеловал в родинку на кончике носика, под которым красовалось второе аккуратное пятнышко. Повилика хихикнула от щекотки и заулыбалась. Только казачка могла смеяться и плакать одновременно!
                - Суженая-ряженая моя, что ты хотела сказать по поводу моего распределения?
                - Профессор Уздечкин просил ректора направить тебя к нему в аспирантуру, но тот объяснил, что главной загвоздкой является отсутствие постоянной московской прописки, и организовать ее он не может. К нему уже обращался Панфилов, но тот предложил ходатайствовать перед академическим Институтом истории СССР о твоем обучении там. У богатых академиков есть возможность дать тебе временную прописку у них в общежитии на улице Дмитрия Ульянова. В МГИМО же по моей вине лимит по временной прописке аспирантов исчерпан.
         Меня охватила бессильная злоба потому, что об этом предупреждал отец. Профессор доктор исторических наук Уздечкин на кафедре истории КПСС был лишь по должности заведующим, а по сути дела выступал покорным исполнителем воли неостепененного профессора Ожогина – ветерана МГИМО, работающего практически со дня его основания. Этот одноглазый нестареющий великан с убаюкивающим и ласкающим слух баритоном, присущим большинству кадровых следователей НКВД и МГБ с солидным стажем, - не исключено, что в свое время он служил в органах госбезопасности, - благополучно пережил и суровое сталинское время, и расправу над Берией, и кадровые кульбиты Хрущева по замене думающих профессионалов партийными функционерами, и благостное правление Брежнева, и, судя по умению приспосабливаться к капризам генсеков, пересидит и последующих кремлевских вождей.
        Профессор Ожогин был несведущ в тонкостях исторической науки, но являлся непревзойденным мастером придворной интриги. Его советы становились негласными приказами для ректора, а его суждения о деловых качествах преподавателей – основанием для повышения в должности или увольнения с работы. У Ожогина на сей счет имелась своя Табель о рангах, где непролетарское происхождение или гуманитарное вольнодумство было веским основанием для исчезновения человека из стен института. Для этого у него имелась масса апробированных методов и классических сценариев. Среди них доминировала диффамация, то есть распространение порочащих слухов о неугодном ему человеке. Вряд ли профессор Ожогин знал слова Наполеона, произнесенные после капитуляции австрийской армии генерала Мака под Ульмом в 1805 году под впечатлением прочтенных отпечатанных в Париже поддельных таблоидов, где сообщалось о подписании мира между императорами, что «четыре газеты могут нанести больше ущерба, чем 100-тысячная армия», но шел всегда таким путем.
        Ожогин не мог просить за меня ректора по причине показной плохой успеваемости по его предмету и нигилизму в отношении коммунистических ценностей. Он путем привлечения повышенного внимания к моей персоне с подобающими уничижительными комментариями вознамерился, как говорится, с порога, исключить меня из числа будущего профессорско-преподавательского состава. Он обязательно доберется до моих аристократических корней, где, как назло, фигурировал в семнадцатом колене знаменитый изменник князь Андрей Курбский.   
             - Мне предписано окончить вуз, - Повилинка объяснила, увидев мое недоуменное лицо. – Это расшифровывается «выйти удачно замуж», разумеется, за москвича. Даже жениха нашли – толстого холостяка доцента Рыбалёва! Я с рождения улавливаю характер человека по какому-то индивидуальному природному запаху: от Рыбалёва воняет злостью притворством, трусостью и угодничеством.
             - Такой феномен в психологической науке не описан, - подивился я. – По-моему, Рыбалёв на себя выливает полфлакона одеколона «Саша» перед выходом на работу. Тогда, наверное, от меня исходит драгунский аромат конской мочи, смешанный с перегаром?
              - Нет, от тебя пахнет умом, добротой, и немножко гордыней. Когда я тебя целую, - она театрально потупила глаза, - то чувствую на губах вкус твоей спермы. Она – сладкая, чуть-чуть вяжущая и приторная. И аппетитно пахнет сырым каштаном, которым мы с ребятами в детстве объедались
        Я не уставал удивляться будущей женой. По всем признакам Повилинка оказалась состоявшейся женщиной, и, как говорится в самой поре. Она уже не студентка, которая от неопытности выбирает в меню столовой блюдо, где побольше гарнира, чтобы утолить голод. Ей нужен бифштекс с кровью безо всяких приправ.
             - Откуда тебе-то знать об этом? – растерянно усмехнулся я. – Ты сама из девической скорлупы только что вылупилась! Это наводит на крамольные мысли, ибо сказано в древнеиндийском трактате о любви, что «простые ласки не радуют милого, искусные – подозренье рождают». Может быть, ты, как императрица Феодора, дочь распорядителя зверинца, пройдя школу высшего мастерства восточных проституток, в стойлах константинопольского ипподрома, умело сохранила невинность для Юстиниана Великого, и меня ввела в заблуждение?
             - Нет, просто такие, вот, мы всезнайки, потомственные казачки! - хитро подмигнула мне Повилинка. – Мы все немного ведьмы и в подсознании генетическую память храним. С тобой я скоро проверю, не сбилась ли в подкорке мозга настройка на вкус и запах настоящего мужчины!
        Она вдруг по-девичьи покраснела и опустила глаза. Мне с ней было всегда легко и просто быть рядом, а сегодня, когда Повилинка открылась с особенной таинственной стороны, я испытывал нежданную радость.   
        Преодолев застенчивость, она продолжила:
             - Мы с тобой похожи, за исключением ума, необязательного для жены качества. Ведь настоящая любовь складывается не из того, как люди смотрят друг на друга, а в какую сторону они оба смотрят. Я давно люблю тебя, и мне наплевать на ученые степени и научные звания с нелюбимым мужем. Ты уже сам все понял. Иначе сегодня ничего бы не случилось с нами.
        В памяти не ко времени вспыла цитата из Ницше: «Мужчине следует остерегаться женщины, когда она любит: ибо тогда она готова на любую жертву, и все остальное не имеет никакой ценности в глазах ее». Интересно, давно ли Повилинка поставила крест на своей научной карьере ради меня? Или она осознала, что через месяц меня рядом не окажется, и некому будет редактировать текст диссертации?
        Нет, она делает это из искренней любви, придумывать такие многоходовые и рискованные комбинации ей не под силу, - отбросил я темные мысли. Да, жизнь научила меня сомневаться в очевидном. Я стремлюсь в каждой конкретной вещи или явлении распознать их тайный смысл, как дон Кихот – захотел и увидел в ветряных мельницах великанов!
        С моей будущностью сегодня все оказалось не только неясным, но и совсем туманным:
              - А если мне обойтись без аспирантуры и идти в МИД, потеряв военный билет с отметкой «не годен к военной службе»?
              - Об этом в ректорате речи не было. У товарища Громыко есть свои возможности и на улице Горького, 13, и на Садово-Сенной площади, - с молитвенным придыханием прошептала Повилинка, поскольку речь шла о министре иностранных дел и бессменном члене Политбюро ЦК КПСС.
               - Тогда отправимся к тебе в Ставрополь! Ты будешь сеять семена знаний в университете, а меня устроишь при себе агрономом - буду заниматься яровизацией дипломников и аспирантов, а потом, глядишь, и в няньки возьмешь несостоявшегося дипломата. Впрочем, обождем до завтра и послушаем, что Дубов изречет!
         Я потянул ее за руку на кровать. Она вновь покраснела, задумалась, и самоотреченно сбросила с себя одежду.
              - Как мне повезло, что ты такая современная женщина, - серьезно промолвил я, и, видя, что она застеснялась наготы, уточнил, - малогабаритная, что в наших весьма скромных по кубатуре квартирах представляется фактором немаловажным….
        Она приосанилась, подтянув живот  и заложив руки за голову, как девочка на пионерском смотре. Ей хотелось, чтобы ею любовались мужские глаза, поскольку в постели ее плотно сбитая фигурка с тугой со вздернутыми сосками потянувшейся вверх грудью была бы не видна во всей гармонии форм недавнего подростка, как ни ложись.
        Повилинка забралась ко мне и уютно свернулась калачиком в объятиях. Она излучала теплый покой и живое любопытство:
              - Вадик, я знаю, что ты умеешь гадать на картах. А другие способы предсказаний будущего тебе известны? Ты, говорят, и тайнами хиромантии владеешь?
         Я согласно кивнул, взял ее левую руку и согнул пальцы. Сбоку на боковой подушечке под мизинцем отчетливо проявилась морщинка в виде латинской буквы V с менее глубокой левой ветвью. Переведя взгляд на лицо, я новым взглядом прорицателя оценил темную круглую родинку во впадинке над верхней губой:
               - У тебя, Повилинка, родится двойня – мальчик и девочка. Близнецы или двойняшки будут, не знаю. Посмотрев на тебя, диву даюсь: как они в тебе уместятся!
               - У моей прабабушки первыми родами тоже была двойня, но один из сыновей, дядя Каллистрат, погиб на войне! – вскочила на коленки Повилинка. – Спасибо за добрые слова о моей фигуре, но я с беременностью уж как-нибудь справлюсь – место найдется и для двоих, - и рожу. Главное, чтобы они были здоровенькими!
         Я ничего не сказал о малозаметной как точка родинке на кончике носа: она означала, что мать будет воспитывать детей без родного отца! У меня заныло сердце. Такое случалось после приступа, но эта боль была другой - тяжелой и тупой.
         Повилинка не находила себе места от счастья и благодарно гладила ладонями себя по животу:
                - Давай придумаем сейчас им имена: я - для девочки, а ты - для мальчика! Назову ее Пелагией, Полинкой, в честь мамы, - я промолчал, и она сказала. – А сын будет носить имя Андрей, в честь твоего папы.
          Она никак не могла настроиться на лирический лад и улечься.
                - Утихомирься, буяша, курносая сверху и снизу! – отвлек я Повилинку от мечтаний о грядущем материнстве. Увидев мою улыбку, она тут же приняла мстительную позу, развернувшись вполоборота спиной и согнув в колене левую ногу так, что обзор заповедных мест ограничился одним торчащим из-за плеча розовым сосочком. В довершение она вытащила заколку из волос, и они тяжелой волной скатились вниз, занавесив тело до талии.
          Сражаться, так сражаться, подумал я, и продекламировал:
                Грудь девичью я выкачу,
                Густую косу распущу,
                И станешь тем, кем я хочу,
                Когда к сластям запретным допущу!
         Повилинка сладко вздохнула и широко улыбнулась.
                - Воистину правы древние: женская геометрия гласит, что улыбка полных верхних губ по ширине равна развороту и пухлости ее нижних уст в предвкушении радости, - заметил я.
          Уловка удалась, как всегда, - она сразу сделала губы бантиком. Поняв, что ее опять провели, она притворно замахнулась на меня:
                - Как тебе не надоедает все время острить и стихами шпарить по всякому поводу! Твой поэтический талант надо использовать по назначению, а не тратить его попусту.
                - Нет у меня поэтических способностей, ибо лишен я музыкального слуха. Без него пиитом не станешь, сколько в Литературном институте не просиживай штаны! Правда, из таких бесталанных получаются превосходные критики, для чего требуется лишь высокая политическая сознательность и нездоровая зависть. Мои вирши, Повилинка, являются простенькими частушками. Благодаря таким экспромтам, я был неплохим капитаном команды КВН областного масштаба, а в армии они были хороши, когда усталым бойцам нужно было поднять настроение. Для командира в военной обстановке такое свойство – крайне важная вещь. Однако там и сюжеты попроще, и словарный запас из окопных выражений невелик. Для тебя у меня рождаются исключительно приятные слуху эпиграммы:
                Вся мудрость в очах среди кудрей витых,
                И прелесть блаженства меж бедер крутых…
              - Скажи что-нибудь еще!      
              - Если долго куковать, то рассохнется кровать, - закончил я беседу о поэзии и повалил ее на подушку….
          Я остался у Повилинки на ночь, а перед сном перенес к ней свой нехитрый холостяцкий скарб. В моей комнате остались только книги и пишущая машинка.
           Впереди было завтра.