Про школу.   Мои учителя.

С чем мне в жизни здорово повезло, так это со школой. Я знаю многих людей, у которых не осталось слишком уж приятных воспоминаний о школе: ну, учились... ну, шалили... ну, были друзья... Для меня школа - лучшее время жизни, несравнимое ни с чем другим.   Вообще-то выпуск наш был уникальным. Мы получили золотых и серебряных медалей больше, чем какая-либо другая школа в 1952 году: 7 золотых и 9 серебряных. Причем, если в других школах "тянули" выпускников на медаль, ради престижа школы, то у нас от изобилия претендентов - их "резали". Нужно сказать, что для представителей Районо главную роль играла "пятерка" в анкете выпускника, а не число его пятерок в течение года.

(В школьные экзаменационные комиссии непременно входили представители Районо.)   У меня школьные друзья не были, а ЕСТЬ, хотя уже многие из них живут только лишь в моей памяти... Мы отмечали каждое пятилетие окончания школы, собираясь в ресторане "Арагви" на Советской площади. Условленное место было "Под хвостом, у лошади" - там, на площади бывшего Моссовета стоит конный памятник Юрию Долгорукому.   Из шестидесяти с лишним человек двух десятых классов нашего выпуска даже спустя 20 лет пришло около сорока, часть из них приехала черти откуда... Вот уже спустя 50 лет после окончания школы, в 2002 году и то собралось почти двадцать человек. А ведь "иных уж нет, а те далече" (включая меня самого). Я на встречу попасть не смог, смог приехать в Москву только на неделю позже, но тем не менее человек восемь пришли повидаться со мной.   Вспоминали наши школьные шалости, граничившие с хулиганством, и все эти лысые, беззубые и ожиревшие мужики смачно ржали... А чего только не было?   И прибитые гвоздями галоши, которые мы в те трудные послевоенные годы боялись оставить в раздевалке, а потому ставили под парту! И пистоны, взрывавшиеся под учительским стулом, когда учительница на него садилась! И шарики из промокашек, с кристалликами марганцовки внутри, которые мы пропитывали глицерином и бросали к доске, где они самовозгорались за спиной учителя!   Что поделать? Мы были беспризорными детьми военного времени... Дети 21-го века, не берите пример с ваших дедушек и бабушек! Просто любите их и цените за то, что, несмотря ни на что, они выросли нормальными людьми и прожили достойную жизнь!  
Со своими школьными друзьями я продолжаю встречаться и сейчас. Конечно, виртуально, как теперь принято говорить. Миша Королев устроил "электронный мост" Москва - Сан-Диего, на который охотно приходят мои школьные друзья. Мы даже чокаемся... об экран дисплея!   И учителя у нас были исключительные - умные, добрые и даже всепрощающие... О некоторых из них хочется рассказать особо.   Учителем истории у нас был Александр Акимович Сацюк, или просто "Акимыч". Вел он у нас историю с 4 по 10 класс, и по-отечески нас любил. Когда нам было по 11-12 лет, мы еще многого не понимали, шкодили на уроках, чем доводили бедного учителя почти до срыва. Мы потом казнились, обещали вести себя хорошо, он все это принимал уже с улыбкой... Конечно же, все это, почти помимо нашей воли, повторялось: трудно в 12 лет не нашкодить!   Когда мы были старше, с нервами у Акимыча стало полегче - время лечит. (Или просто мы выросли?) Были эпизоды иного рода. У нас было сильное увлечение шахматами. Турнир на первенство класса проводился не только в досужие часы, но и прямо на уроках: противники садились на одну парту, ставили шахматную доску между собой и, косясь на доску (нет, нет, не на школьную, а на шахматную!), делали ходы. Однажды играл с кем-то наш "классный гроссмейстер" Володя Шевельков, знаменитый еще тем, что был школьным комсомольским секретарем и отлично артистически перевоплощался в Иудушку Головлева (иногда прямо сидя за секретарским столом во время собрания, от чего мы в зале умирали от смеха).   Шел урок истории, кто-то отвечал. Акимыч имел обыкновение, как Наполеон в кино "Война и мир", прогуливаться между рядами, заложив руки за спину.   Так вот, когда Шевельков поставил незадачливому соседу по парте мат, сверху раздался голос Акимыча, который, оказывается довольно долго наблюдал за партией: "Надо было конем ходить, а не слоном!" И он показал проигравшему защиту от мата.   Все мы с интересом, молча немного напряженно, наблюдали за всей этой историей: как же Акимыч отреагирует? А он взял и в очередной раз покорил нас неожиданным "ходом конем".   Однажды, сидевший на первой парте Гриша Фурлендер отвечал на уроке про борьбу партизан на Украине. На его парте лежал учебник истории, раскрытый на нужной странице, на которую он косился и "сцеживал" оттуда факты. Но в общем-то отвечал хорошо - он вообще был одним из отличников.   Дойдя до соответствующего места в своем ответе, он сказал: "За примерами ходить недалеко". Он шагнул к парте и перевернул страницу учебника. Акимыч громко засмеялся и сказал: "Ну, ладно, Фурлендер, садись. Ставлю тебе пятерку за находчивость!"   Пример из собственного опыта. На консультации перед выпускным экзаменом в 10 классе, я сказал, что без шпаргалки мне сдать трудно (а "тянул" я на "золото"). Технология у меня была разработана, и я все рассказал Акимычу (это было прямо на предэкзаменационной консультации): шпаргалки готовятся на листе с печатью школы и просто аккуратно вынимаются из кармана пиджака, а ответ идет прямо по ним. (Раздобыть листы со штампами не представляло трудности: у нас была отличная пионервожатая, Маечка, за которой ухаживало полшколы, а у нее был, естественно, беспрепятственный доступ в Учительскую.)   На экзамене, взяв билет, я сделал вид, что читаю его (нас об этом просили учителя - "все ли вам ясно?"), а сам в это время просто-напросто отсчитывал соответствующую шпаргалку во внутреннем кармане пиджака. Экзаменационная комиссия была занята своими делами. Потом я повернулся, чтобы идти к парте для подготовки, и в это время незаметным для всех, кроме Акимыча, движением достал шпаргалку.   Когда я уже ответил на билет, Акимыч попросил меня посмотреть листок, по которому я отвечал. Он посмотрел его, а потом, сказав вроде бы ни для кого: "Все сделано отлично!..". Поняли его слова только двое - я и он. Потом он разорвал мою шпаргалку (видимо, на всякий случай!) и бросил обрывки в мусорную корзину.   Учил нас Акимыч больше не истории, а тому, как быть людьми. (Про один эпизод, связанный с сыном начальника Дальстроя, я уже писал.)   История - дело скользкое. Помните, "Историю Государства Российского": "Ходить бывает склизко по камушкам иным. О том, что было близко, мы лучше умолчим..." А мы-то из-за нашей тогдашней программы все по "склизким камушкам" вынуждены были ходить!   Однажды кто-то принес в класс "Руководство по графологии". Книга пошла по партам. Акимыч увидел это и попросил дать ее ему почитать.   На следующем уроке мы гурьбой окружили его стол и стали совать на разгадку свои рукописные тексты. Он брал текст внимательно разбирая его говорил, например: "Тот, кто писал это, обладает, безусловно, хорошими способностями. Но вот он нетерпелив, неусидчив и мало уделяет времени урокам - видите, все гласные буквы открыты сверху. Из-за этого он не очень уверен в себе - видите, у буквы "я" хвостик задран вверх..." Уже позже нам стало ясно, что знал он нас всех за пять лет общения с нами, как облупленных, а поэтому каждому говорил то, что было нужно с воспитательной точки зрения!   Но на этом не кончилось. Кто-то попросил рассказать о характерах Ленина и Сталина, чьи факсимиле с кусочками каких-то текстов были у нас в учебнике истории. Акимыч взял тексты и начал нам говорить ПРАВДУ, о которой было говорить смертельно опасно в то время. Конечно, он сопровождал все объяснениями, базирующимися на теории графологии.   Ленин. Человек очень одаренный и целеустремленный. Обладал огромной волей и умением овладевать массами. Любил быть в центре внимания (это было высказано как-то мягче, но суть была именно такая). Ради достижения великой цели мог пожертвовать, кем и чем угодно. (Последнее я помню дословно, поскольку это меня поразило: никак не вязалось с лубочным образом "самого человечного человека", которым нас пичкали все время.)   Сталин. Человек безусловно одаренный. Властный. Подозрительный, недоверчивый даже к друзьям.   Последнее меня потом поразило, когда стали поговаривать о сталинской шизофрении (конечно, после его смерти!).   И все это говорилось в классе, где было более тридцати самых разных мальчишек. Слава богу, среди нас не оказалось ни одного Павлика Морозова, Мальчиша-Кибальчиша или Тимура с его командой...   Второй учитель-воспитатель человеческих душ, была учительница литературы Варвара Александровна Мокшанова. Она тоже протащила нас сквозь всю школу. Три ее сына погибли во время войны. Нас она звала ласково "сыночки". Была она белоснежно седая и какая-то разрушенная, ходила она с трудом, переваливаясь на своих негнущихся ногах. Подпольная кличка ее была "Старуха". А ей, наверное, еще и пятидесяти не было!..   Однажды (кажется, уже в 10 классе) "спустили" нам из Районо домашнее сочинение на тему "Как я провел лето". Ну, что за сочинение? Пиши о чем хочешь, только следи за знаками препинания да не выбирай сложных слов.   На следующем уроке после того, как мы сдали сочинения, "Старуха" попросила встать Леню Носильникова и перед всем классом сказала: "Лёнечка! (В отличие от остальных учителей она почти всегда называла нас по имени, причем с ласкательными суффиксами.) Ты написал прекрасное сочинение. Оно заслуживает самой высокой оценки". - Тут она потрясла в воздухе почти полностью исписанной толстой "общей тетрадью" на 52 страницы. - "Но такое сочинение я послать в Районо не могу. Напиши, что-нибудь к завтрашнему дню странички на три. Но это свое сочинение сохрани. Когда ты станешь взрослым, тебе будет, чем гордиться..."   Конечно, полкласса это сочинение потом прочитали. Называлось оно "Путешествие из Новосибирска в Москву". Этим уже все сказано. Леня, ездивший летом к отцу в Новосибирск, еще в поезде на обратном пути начал писать замечательный очерк о тогдашней мрачной жизни глубинной России. Все мы были потрясены. Какой там к чёрту Радищев! Это не "чудище обло и стозевно", это наше "эх, хорошо в стране советской жить" глазами не мальчика, но мужа. Вся нищета в тени красных лозунгов, вечное российское рабство под знаменами свободы, голодуха под фанфары газетного изобилия...   И опять же отсутствие павликов морозовых спасло и Леню от переломанной жизни в лучшем случае, а то и худшей судьбы.   Отчетливо все происходящее в стране стало ясно несколько позже, после окончания школы. Но уже тогда начинали зарождаться сомнения даже у тех из нас, чьи семьи избежала чаша энкавэдэшных чисток и других репрессий.   Но сознаюсь, что 52-й год - год окончания школы - для меня еще не был годом пробуждения от розовых снов детства.   Безусловно, без наших учителей многие из нас были бы совершенно иными людьми.     Кимбара и другие   Дело происходило в трамвае номер 23, который "пилил" по Ленинградскому проспекту от Беговой к Соколу и дальше. Проезжает трамвай мимо Московского Аэровокзала, буквально напротив которого находится моя любимая 150-я школа...   Воспоминания нахлынули, тепло какое-то по мозгам расплылось... И тут я почему-то обратил внимание на мужчину, который стоял, держась за верхнюю перекладину. Профиль его показался мне знакомым, потом он повернулся на миг в мою сторону... Не может быть! Это же Кимбара!   Подошел к нему и спросил, извинившись:   - Вас, случайно, зовут не Кимбара?   - Нет, но моя фамилия Кимбаровский... Но в детстве меня действительно называли "Кимбара"! А вы...   - Мы с вами учились в соседних классах вот этой вот школы. - И я показал на уплывающее за окном трамвая четырехэтажное кирпичное здание   -Так ты, - перейдя на ты сказал Кимбара, - наверное, наверное Сигарёв!   - Нет, я Ушаков, а зовут меня Игорь...   - А тебя же все звали в школе "Сигара"?   - Все просто: сначала меня звали "Игорь-сигарь", а потом сократили до "Сигары" просто для удобства.   Мы сошли с ним у "Сокола" и пошли в "Стекляшку" - небольшую закусочную у Чапаевского переулка. За стаканом водки с какой-то символической закусью полились воспоминания о ранних годах нашего кратковременного знакомства - после пятого класса Кимбара, которого, оказывается, звали Володей, пошел учиться в "ремеслуху".   Знакомство наше в школе было довольно необычным. После уроков, когда мы учились в четвертых классах одной и той же школы, нас с ним при выходе из школы как-то подловили какие-то хулиганистые старшеклассники. Они за шкирку отвели нас к противоположному концу здания и стали буквально сталкивать нас лбами. Это было похоже на процедуру стравливания бойцовых петухов. Это, конечно, подействовало соответствующим образом и на наши с Кимбарой куриные мозги - в конце концов, мы начали мутузить друг друга.   Драться мы умели - жизнь научила. К тому же после кинофильма "Первая перчатка" с обворожительным Иваном Переверзевым, который за много лет вперед переплюнул всех сталлоне-шварценеггеров, мы все сходили от бокса с ума. Иначе говоря, мы не просто дрались, а мы имитировали бокс с всеми этими ложными выпадами и пританцовываниями. Могу признаться, что Кимбара здорово тогда меня отметелил - был он гораздо здоровее меня. Я держался только на самолюбии, прямо, как джек-лондоновский Мексиканец. Дрались "до первой крови", а Кимбаре все не удавалось врезать мне по носу...   И вот Кимбара прижимает меня к стене школы и мутузит во всю, потом замахивается, чтобы нанести мне решающий удар "в паяльник", я от удара ухожу, а он со всего размаху бьет кулаком по стене! А сена на уровне примерно полутора метров от земли имела покрытие типа "ласточкина гнезда". Словом, с кулака Кимбары, как напильником, была содрана кожа, он заорал и стал прижимать свою израненную руку к своей груди. Зрители дождались первой крови гладиаторов и преспокойненько разошлись. Мы же с Кимбарой сели на ступенечки школьного подъезда, он продолжал поскуливать, а я обнял его за плечо и пытался успокоить.   С тех пор мы почти подружились - хотя дружить с ребятами из другого класса не просто - расписание уроков разное, да и учились мы иногда в разные смены (а смен было по три, а то и по четыре - школ было мало, учились иногда до девяти вечера). Во всяком случае он однажды меня даже защитил, когда ко мне стал "придираться" какой-то старшеклассник.   И вот мы сидели с Володей за стаканом водки и вспоминали всякие смешные и не очень эпизодики из нашей ребячьей жизни. Я ему рассказывал про свой класс, а он мне про свой.   Во третьем классе учился у нас Марес Левин - переросток, лет уже, наверное, четырнадцати. Был он несомненным королем, и все, что бы он ни делал, вызывало у нас, малолеток, всегда восторг, тем более, что был он добр и щедр. Класс наш располагался на первом этаже, поэтому иногда Марес, сидевший "на камчатке" около окна, позволял себе прямо среди урока, открыть окно, сказать громко что-то типа: "А надоели вы мне с вашими уроками!" и выпрыгнуть из окна на улицу.   Дальше третьего класса он так и не пошел. Встречали мы его потом около нашего дома в булочной, где он работал грузчиком. Последний эпизод запомнился особенно: наверное через год или два шли мы как-то с моим другом Леней Мурзой и его мамой мимо той булочной. Мы увидели Мареса, помахали ему рукой, а он на всю улицу спросил: "Ну, Мурзилка, все еще находишь у мамки под кроватью старые гондоны?" Леня побледнел, его мама залилась краской, а я едва не умер от смеха!   Учился у нас в классе четвертом или пятом интересный мальчик - Миша Ягнетинский, он обладал способностью рисовать одновременно обеими руками зеркальные профили людей. Особенно ему удавались почему-то портреты Сталина.   Очень его любил наш учитель рисования, которого мы звали Пуяло-Пуялыч за его огромный орлиный носище. Правда, его и звали Павел Павлович, а фамилия у него была более, чем странная - Соколов-Скаля. Ходил он в каком-то чудном белом холщевом длинном пиджаке, нас всех очень любил, а Мишу буквально боготворил. Говорили, что он настоящий художник, а в школе преподает, потому что любит детей. Я недавно посмотрел в Интернете: действительно, был такой Соколов-Скаля, правда, Павел Петрович, а не Павел Павлович. Но, может, у нас появился "Пуяло-Пуялыч", поскольку так звучнее? И преподавал он, правда, в художественных училищах, а не в школах. Может, нам просто повезло, когда ему на хлеб-воду не хватало?  

Про институт

   Мое призвание - радиотехника   Как я уже писал, заканчивал я Радиотехнический факультет Московского Авиационного института. Стыдно признаться, но надо: ничему я не научился, ничего не помню и вообще не понимаю сейчас, чего это меня туда понесло...   Как говорил Альберт Эйнштейн, образование начинается с того момента, когда вы забыли все, чему вас учили в школе. Я не Эйнштейн (by definition), но могу сказать и похлеще: иногда образование начинается после того, как вы забудете все, чему вас учили в институте...   Рассказанная мною ранее история про болометр - это комедия. Настало время раскрыть и трагическую часть моего обучения в МАИ...   Был у нас курс - Антенно-фидерные устройства. Думаю, что для среднего человека в этом названии не больше смысла, чем в биосинтезе аспарагиновой кислоты... Читал нам этот курс молодцеватый полковник из академии имени Жуковского, поскольку, видимо, даже на радиофаке своего специалиста по этой тематике не нашлось. Читал он неплохо, пытался всегда донести здравый смысл всех формул и понятий. Мне даже казалось, что я что-то понимаю.   Но вот наступила пора экзаменов. Как я не тщился при подготовке к экзамену, я вдруг четко осознал, что я, что называется, "ни бум-бум".   На консультации перед экзаменом полковник Безменов (на всю жизнь запомнил эту фамилию!) объявил, что готов поощрить того, кто согласится отвечать без подготовки - поставит на балл больше. А славился он тем, что был крайне суров: ставил аж до четверти двоек в группе, а при пересдаче многие опять получали "неуды"...   И вот утром стекаются дрожащие от страха студенты. Я решил придти "во первых рядах", ибо мне терять было нечего - даже цепей у меня не было, в отличие от пролетариата. Зашли в аудиторию. Профессор Безменов спрашивает с этакой гнусненькой улыбочкой:   - Ну, есть среди вас смельчаки?   Тут поднимаюсь я (почти под групповой вздох изумления) и иду к экзаменационному столу. И начинается беседа - билет в таких ситуациях студенту не положен.   Вопрос - ответ. Профессор морщится, а я думаю: "Вот черт, не угадал!" Потом еще и еще - и все с тем же эффектом. Наконец он задает коронный вопрос буквально "сколько будет дважды два": "Напишите мне формулу для расчета диаграммы направленности антенны". Не знать этого было нельзя - вокруг этой формулы крутился весь семестровый курс!   Даже я ее знал: что-то типа длину волны разделить на диаметр "тарелки" антенны. Но попутал меня черт, и поменял я числитель со знаменателем... Безменов ехидно так спрашивает:   - Ну, не ошиблись?   - Да вроде нет...   - Может, диаметр антенны нужно измерять в километрах? - Абсурдным вопросом пытался он навести меня на правильную формулу.   Он дает мне какие-то числовые значения, чтобы я вычислил угол. Я быстренько прикидываю в уме, чтобы поразить его своей сообразительностью, и отвечаю:   - Семь тысяч двести градусов!   -Но ведь это же не имеет никакого физического смысла! Как вы себе это представляете? - Замечает он мне, уже начиная выходить из себя.   На что я, ничтоже сумняшеся, говорю:   - Это двадцать раз вот так! - И кручу пальцем по кругу.   (Для полных гуманитариев замечу, что радиолокационная диаграмма направленности - это узенький луч в градус или около того, ну, как от фонарика. Ведь и всего-то можно обозреть только 3600!)   Тут благородный профессор, покрывшийся почему-то красными пятнами, говорит сурово:   - Давайте вашу зачетку!   В моей зачетной книжке профессор со словами: "Я человек слова" ставит мне жирное "удовлетворительно". Я был на седьмом небе от счастья: Сдал! Сдал ненавистные АФУ! Глядя на мое, расплывшееся в счастливой улыбке лицо, Безменов спросил:   - А вы сами-то хоть понимаете, почему я вам поставил тройку?   - Наверное, я недостаточно хорошо знаю ваш предмет..   Чаша терпения экзаменатора переполнилась, он встал, побагровевший, бацнул кулаком по гулкому фанерному столу и рявкнул:   - Да потому, что я вас больше видеть не хочу!!! Вы можете ходить ко мне сдавать хоть 7200 раз и никогда мне мой курс не сдадите!!! Но я обещал прибавить балл, так что считайте, что ваша тройка фактически является двойкой!!!   Моя "увертюра к экзамену" привела к печальному исходу: преподаватель перенес весь гнев на оставшихся студентов. Число двоек было рекордным, и, по-моему, никто (даже, кажется, наша курсовая звезда - Слава Архангельский) не получил пятерки...   Теперь понятно, почему по диплому я радиоинженер, а по профессии - специалист по надежности? Здесь-то я точно знаю, что вероятность лежит между нулем и единицей!   Увидев, что я реагирую не так, как он ожидал, Безменов говорит:   - Я человек чести. Я обещал дать на бал больше. Я выполнил свое обещание... Но вы-то хоть понимаете, почему я вам поставил тройку!   - Наверное, я недостаточно хорошо знаю ваш предмет... - Мямлю я в ответ.   - Недостаточно хорошо?! Не-до-ста-точ-но хо-ро-шо??? Я вас больше никогда видеть не желаю! Вы бы ходили ко мне на пересдачу семь тысяч двести раз и все равно никогда экзамен бы не сдали!   Я посрамленный, но безумно радостный в душе, вышел из аудитории...

* * * * *

   Теперь понятно, почему по диплому я радиоинженер, а по профессии - специалист по надежности? Здесь-то я точно знаю, что вероятность лежит между нулем и единицей!  

Про работу

   Первая конференция   В декабре 1959 состоялась 2-я Всесоюзная конференция по надежности. На ней мне предстояло выступить с сообщением о методе оценки эффективности функционирования сложных систем. (Сильно сказано, не правда ли?) Это было мое первое появление "на арене цирка"...   Конечно, была тому некая предыстория. Мой отец, у которого академик Александр Александрович Харкевич, был научным руководителем на кандидатской, привел меня к нему, а я захватил на всякий случай черновой текст своей первой статьи. Тот, прочитав мою писанину, посоветовал мне обратиться к Михаилу Алексеевичу Синице, которого он знал по публикациям.   Я созвонился с Синицей, и он пригласил меня приехать к нему в домой. Я приехал, он быстро прочитал мою статью и, будучи членом оргкомитета конференции, официально предложил мне представить ее на конференцию. Я оторопел: как, прямо так сразу? Без каких-либо доработок? Михаил Александрович сказал, что идея понятная и занятная, а текст, как текст, никому не нужен - все равно перед конференцией ничего публиковать не будут.   Конференция стоила мне нервов: мое сообщение почему-то оказалось вторым, сразу же за обстоятельным докладом Председателя НТО им. Попова членкора Владимира Ивановича Сифорова, который открывал пленарное заседание. Вы можете себе представить: впервые в жизни на трибуне, полный зал в гостиницe "Советской", Всесоюзная (!!!) конференция, и тут я появляюсь сразу после Всесоюзного корифея...   Не помню, что я мямлил (а может и не мямлил, а говорил нормально, не помню), но в перерыве ко мне подошли два старичка по тогдашним моим представлениям, было им тогда лет по 50. (Мне бы теперь их-то годы!) Один из них - Яков Михайлович Сорин, предложил мне работать у него во вновь создававшемся первом в Минэлектронпроме (а может, и вообще в СССР) отделе надежности. Я объяснил ему, что я еще молодой специалист, на что он ответил, что надеется мне помочь: ведь и крепостным крестьянам на Руси давали вольную, когда баре того хотели!   Второй был Николай Архипович Романов, седовласый мужчина с астматическим придыханием, ленинградец. Он был известен, как соавтор первой опубликованной отечественной книги по расчету надежности. Николай Архипович пригласил меня на семинар по надежности в Ленинград, на что я с радостью согласился. Я! Был просто ошарашен!   Однако, тут ожидали меня непредвиденные трудности: командировку мне на работе не оформляли, пришлось два дня оформлять как отгул... Правда, ленинградцы заплатили мне за билеты, что было существенно для семейного бюджета (четверть месячной зарплаты!).   В Ленинграде я познакомился и на всю жизнь сблизился с Анатолием Михайловичем Половко - признанным главой ленинградской школы теории надежности. У меня хранится его книга с дарственной надписью, которую он подарил мне после моей защиты докторской диссертации, на которой он выступал третьим оппонентом.   После конференции, примерно через две-три недели, я получил открыточку от Синицы с просьбой связаться с ним. Я незамедлительно это сделал, и при встрече он предложил мне представить для публикации статью, базирующуюся на моем докладе на конференции. Когда я это сделал через пару дней, он отослал меня к Георгию Васильевичу Дружинину, доценту Академии им. Жуковского. Дружинин просмотрел мою статью, сделал пару косметических улучшений, и статья пошла в сборник "Надежность радиоэлектронной аппаратуры" (Сов. Радио, 1960).   Этим двум людям - Синице и Дружинину я обязан по гроб жизни. Не их бы помощь, кто знает, как бы сложилась моя профессиональная судьба!   К моему удивлению, сборник ... открывался моей статьей! (Видимо, "сработала" очередность докладов на конференции.)   Так я на всю жизнь "влип" в теорию надежности.       Невозможное событие   Работая в НИИ АА, я вел семинар для сотрудников института, на котором частенько приходилось читать "по заявкам слушателей" лекции по отдельным вопросам теории вероятностей. Однажды, когда я объяснял пространство событий, дошло дело и до так называемого "пустого множества", т.е. множества, которое ничего не содержит. Все мои попытки сказать, что это множество меры ноль, или что это пересечение несовместных событий шли хорошо, пока Витя Немчиков, мой аспирант, не спросил меня:   - Товарищ Игорь (так он меня называл и в глаза и за глаза), а ты дай простой пример. Так я ничего не понимаю!   - Ну, хорошо, Витя. Вот то, что у тебя в верхнем кармане пиджака лежит сторублевая бумажка - это событие невозможное. (Дело в том, что в нашем отделении зарплату выдавали в тот самый день и только после обеда, так что у всех были проблемы даже с деньгами на обед.)   - Это вот так? - спрашивает Витя и достает из кармана сотенную. Аудитория грохнула хохотом.   - Ну, хорошо, - говорю я, - А вот второй сотенной у тебя в том же кармане нет! Вот это и есть невозможное событие.   - Это вот так? - спрашивает опять Витя и достает из кармана вторую сотенную бумажку!   Конфуз был полнейший! Но тот же Витя меня и спас:   - На самом деле, невозможное событие - это то, что у меня в кармане пиджака была бы третья сотенная бумажка. Так вот, ее-то у меня и нет. А дело в том, что когда я уже входил в дверь, мне мой друг из другого отделения, где уже выдали зарплату, вернул долг - 200 рублей, а я его просил вернуть мне его сотенными купюрами, чтобы труднее было сразу потратить. Времени доставать бумажник не было, я и сунул деньги в верхний карман пиджака!   Нахохотались все вдоволь. Но интерес к теории вероятностей после этого случая возрос. А некоторые были уверены, что мы с Витей всю эту интермедию подготовили заранее...  

Встречи с титанами

   Устами младенца...   Андрея Николаевича Колмогорова я встречал много раз на днях рождения Бориса Владимировича Гнеденко - 1 января каждого года. Иногда получалось и в простые дни, когда я приходил к Борису Владимировичу, а у него был Андрей Николаевич, или наоборот, он приходил, когда я был у Бориса Владимировича (а у того я бывал часто по делам многочисленных редакций, где мы вместе состояли, или Кабинета надежности, коим вместе руководили).   Однажды я помогал Андрею Николаевичу нести какие-то книги от Гнеденко к нему домой - это был единственный раз, когда я побывал в квартире у Колмогорова. Об Андрее Николаевиче я много слышал от Юры Беляева, который был его аспирантом. Помню выступления Колмогорова на защитах Александра Дмитриевича Соловьева и Юрия Константиновича Беляева, ходил на некоторые его лекции. Словом, для него я не был незнакомым человеком.   И вот однажды на очередном дне рождения (кстати, это было 70-летие Гнеденко) ко мне подсел Андрей Николаевич и сказал:   - Борис говорил мне, что вы радиоинженер. Не могли бы вы мне помочь с небольшой проблемой? И меня сломался проигрыватель...   Тут у меня душа ушла в пятки: из меня такой же радиоинженер, как из моей бабушки вратарь! Но отказать самому Колмогорову сил не было, я промычал нечленораздельное согласие.   Условились, что недельку - две я позвоню ему, и он назначит мне день и место встречи. Проигрыватель стоял у него на даче, в Комаровке. Зимой он бывал там нерегулярно.   Я сразу же поймал за фалду пиджака Алика, младшего сына Бориса Владимировича, и рассказал ему все:   - Ты же почти радиолюбитель, выручай!   Он согласился поехать со мной и даже предложил поехать туда на машине его отца.   Подошла середина января, я созвонился с Андреем Николаевичем, и он пригасил меня к себе на дачу где-то в начале февраля. Я решил взять с собой своего сына:   - Слава, ты увидишь человека, какие на Руси-матушке рождаются не каждое столетие!   Алик Гнеденко привез нас по заснеженным подмосковным дорогам в Комаровку к даче Колмогорова. Открыл нам дверь сам Андрей Николаевич и радушно пригласил нас в дом. Оказывается, в этот день он заранее пригласил еще и прислугу (слово какое-то гадкое, но другого придумать сходу не могу), которая заранее натопила печь и приготовила обед. Перед обедом надлежало произвести ремонт треклятой радиоаппаратуры. Я решил начать сам. Смело подошел к проигрывателю, попробовал - диск не крутится. Попробовал его поднять - не поднимается! Применил силу и вытащил диск, на оси которого густым слоем был размазаны бренные останки всякой насекомой живности. Я протер ось, попросил подсолнечного масла (машинного, естественно, не оказалось), слегка смазал им ось, вставил диск на место... и о, чудо! Проигрыватель завертелся! Колмогоров страшно обрадовался и тут же поставил что-то классическое, похоже, Баха или Генделя.   - Уж не знаю. Как мне вас и благодарить, Игорь Алексеевич!   Я был поражен, что он знает меня по имени-отчеству, хотя для педагогов хорошая память на имена - это естественно. Тут я увидел на полке стопку его книг "Основные понятия теории вероятностей" и сказал:   -А можно мне попросить вас подарить мне вашу книгу с автографом?   - С огромным удовольствием! Что бы вы хотели, чтобы я написал? "Уважаемому профессору Ушакову"? И что-нибудь еще?   - Ой, Андрей Николаевич, ну, зачем профессору... Что-нибудь попроще...   И он написал мне "Дорогому Игорю Алексеевичу с признательностью. А. Колмогоров. Комаровка. 21-2-82".   Когда я увидел, я конечно, смутился.   - Андрей Николаевич, я такое и показать никому не смогу: от вас и ... "с признательностью". Никто и не поверит...   - Ну, во-первых, это правда - сам бы я этого сделать не смог. А во-вторых, рассказывайте всем, как это было, если кто-то заинтересуется.   Потом Андрей Николаевич пригласил нас к столу. Был борщ, котлеты по-пожарски и компот. За обедом Колмогоров посадил рядом с собой Славу и начал разговаривать только с ним. Мы с Аликом исчезли из его поля зрения полностью. ("Мавр сделал свое дело...")   Разговор, естественно, начался с математики. Андрей Николаевич спросил Славу, которому тогда исполнилось 14 лет, нравится ли ему учебник по математике. (Колмогоров был идеологом и одним из авторов школьных учебников по математике для средней школы.) Слава немного потупившись, сказал:   - Папа говорил мне, что это вы писали учебник... Но он нам не нравится...   - Почему?   - Непонятно все... Хорошо, что у меня остались учебники моей от сестры...   - Это хорошо, что ты говоришь правду!   Нужно заметить, что Андрей Николаевич очень болезненно воспринимал критику его учебников по математике. Скорее всего, фактический их провал был обусловлен не только переформализованностью изложения, но и тем, что школьные учителя сами не были готовы к их восприятию. Дебаты велись довольно острые. Я помню, однажды (возможно, на том самом дне рождения) Колмогоров довольно резко сказал Гнеденко: "Борис, ты ничего не понимаешь в преподавании математики в школе!"   Разговор со Славой продолжался. Мы с Аликом сидели, как в театре.   - А ты любишь математику?   - Нет...   - А что ты любишь?   - Рисовать...   Тут Андрей Николаевич оживился и сказал, что это очень здорово, что он очень любит живопись и графику. Стал показывать развешанные по стенам литографии и гравюры, рассказывая, откуда они и о чем. Коллекция Колмогорова была действительно непроста и включала редкие оригиналы.   - Вот как ты думаешь, на этом рисунке?   - Это "Нос" Гоголя...   - Правильно! Это нос Гоголя! Это шарж одного из современников Гоголя на самого Гоголя!   Фамилию художника я, конечно, не запомнил.   Потом он повел Славу в свой кабинет, а мы с Аликом как-то явно приглашены не были и поэтому остались в столовой. Колмогоров проводил экскурсию по дому со Славой довольно долго.   Провожая нас, Андрей Николаевич сказал мне:   - Хороший у вас сын, открытый. Чувствует живопись. А математика ему, возможно, в жизни и не будет очень-то нужна.     Казис Шимонис - ученик Чурлёниса   Я был оппонентом на защите одной диссертации в Каунасском Политехническом институте. С Альгисом - мои подзащитным - мы познакомились давно, встречались в Москве, т.е. были хорошими знакомыми, почти друзьями.   Когда я приехал в Каунас, в один из дней (а кто же приезжает в Каунас с его замечательными музеями, с красивыми улицами и еще более красивыми девушками всего на один день?), Альгис повел меня к известному литовскому художнику Казису Шимонису. Встретил нас в мастерской старенький старичок, если так можно сказать, лопотавший только по-литовски. Альгис спросил меня, не хочу ли я приобрести какую-нибудь картину Шимониса. Я сказал, что это было бы здорово, но я совсем не при деньгах. Альгис сказал, что даст взаймы, это не проблема. После переговоров на литовском, Альгис сообщает мне, что Шимонис своих картин не продает... Я даже немного расстроился. После этого Альгис что-то еще сказал по-литовски, и вдруг... Шимонис заговорил по-русски! (После Альгис мне сказал, что он сообщил Шимонису, что я его оппонент и большой друг.)   Художник начал показывать мне свои картины, которые стояли лицом к стене, потом спросил, что мне больше всего понравилось. Я сказал, что мне очень понравилась его картина "Жажда". Он заулыбался и одобрил мой выбор.   Потом он спросил, не хочу ли я ее купить. Я смущенно сказал, что у меня денег на покупку такой картины нет. (Я понимал, что цена ее уж не меньше трех-пяти тысяч рублей, а откуда же такие деньги у рядового профессора?)   - А сколько у вас есть денег?   - Восемьдесят...   - Картина ваша! - Сказал Шимонис. - Альгис - мой друг, а вы друг Альгиса... Этим все сказано!   Шимонис рассказал потом, что он был учеником Чурлёниса. Кое-что рассказал о себе. Про выбранную мною картину объяснил, что, к сожалению, это не оригинал и даже не авторская копия (официально), поскольку только три первых копии приравниваются к оригиналу. (Я такого правила никогда не знал, да мне это было и не важно: очень уж мне картина понравилась.)   Так я стал владельцем шедевра одного из литовских классиков.     Встреча с отцом теории информации   Я не помню точно когда, но, видимо, в 1962 или 1963 годах мне посчастливилось видеть Клода Шеннона на расстоянии вытянутой руки. И более того, ассистировать ему, правда во вполне определенном смысле. Он меня тогда, наверняка, даже и не приметил. А дело было так.   На одну из сессий Научно-технического общества по радиотехнике (ставшее сейчас НТО РЭС) был приглашен крупный американский ученый - Клод Шеннон, которого считают "отцом теории информации".   И вот на первом же пленарном заседании на сцену выходит красивый, я бы сказал, даже элегантный мужчина, с живыми глазами и с не сходящей с лица доброй улыбкой. После аплодисментов наступила неловкая пауза - оказалось, что организаторы сессии были совсем не готовы к приему гостя: стояла только школьная графитовая доска с мелом да столик с графином и стаканом. Зал был большой, а микрофона не было!   Руководитель Секции надежности НТО Яков Михайлович Сорин, толкнул меня локтем и сказал: "Сбегай, разыщи где-нибудь микрофон! Эти идиоты ни о чем не подумали!" Я метнулся стрелой, вскоре мне кто-то помог найти микрофон с тяжеленной подставкой - чугунным блином, который обеспечивал его устойчивость, наверное, даже при 10-балльном землетрясении.   Я принес микрофон и поставил его на столик, получив благодарственный кивок головы от маэстро.   Шеннон взял микрофон и начал говорить в него, с трудом удерживая его на весу двумя руками. Когда же ему надо было написать формулу, он шел к столику, ставил на него микрофон, писал на доске, клал мел, шел к столику и опять брал микрофон. У меня хватило ума взбежать еще раз на сцену, перехватить у Шеннона микрофон, когда тот ставил его на стол в очередной раз, и затем ходить за докладчиком с тяжеленным микрофоном, освободив его от неимоверной тяги.   Таков был мой скромный вклад в развитие теории информации в Советском Союзе.

***

   Когда я оказался в Америке уже в 1989 году, то однажды поехал в Бостон к своему другу и одному из лучших моих аспирантов - Жене Литваку. От него я узнал, что Клод Шеннон еще жив. Боле того, Женя ,оказывается, был вхож в дом Шеннонов. Я рассказал Жене смешную историю, случившуюся в Москве более 30 лет тому назад. Потом я сказал:   -Конечно было бы интересно повидать Шеннона... Хотя вряд ли он узнает меня!   - Да, к сожалению, вы правы. Он сейчас не узнаёт даже своей жены. У него Альцгеймер в тяжелейшей форме...  

Интересные эпизоды

   Академия Наук против академика Сахарова   Когда наступили пресловутые перестройка и гласность, то все радовались тому, что что-то произошло, наконец. Как говорил бессмертный герой НАШЕГО времени, "лед тронулся, господа присяжные заседатели!" Ан, нет - рано радоваться начали.   Были выборы в Верховный Совет, выбирали, как всегда, самых достойных (или застойных?). Самым достойным кандидатом был, безусловно, академик Андрей Дмитриевич Сахаров. Его не зря называли народной совестью.   Так вот, Пердизиум (я не опечатался) Академии Наук повел войну против этого достойнейшего человека. Как в самые мрачные времена большевистско-кагэбэшного засилья, эта кампания велась централизованно и организованно. По академическим институтам (по крайней мере, в Москве) было спущено "сверху" указание провалить кандидатуру Сахарова. Я не знаю, были ли такие институты или их не было, где последовали указанию свыше, но Сахарова в конце концов выбрали.   Однако вот то, что было в ВЦ АН СССР, где я тогда служил. Было собрано открытое партсобрание. С первой гневной речью, обличающей Сахарова, выступил директор нашего академического заведения...   Я взял за правило всем отрицательным персонажам давать псевдонимы. Но здесь я ограничусь тем, что просто не назову фамилии. Договорился наш уважаемый директор даже до того, что Сахаров и не ученый вовсе, и ничего он особенного не сделал, и вообще человек никакой.   Не знаю, почему, но я не испытывал трепета перед нашим директором-академиком. Возможно потому, что хоть и участвовал в "тараканьих бегах" за членкорство, но на положительный исход никогда не рассчитывал. А независимость рождает гражданскую смелость, если угодно. К тому же вообще, если передо мной помахать красной тряпкой, то неожиданно для себя я превращаюсь в корридного быка. Выступление же уважаемого академика для меня и оказалось той еще красной тряпкой. И я опустив рога бросился в бой!   Сразу же после последних аккордов сыгранной директором "увертюры", которая должна была определить тональность дальнейшего ведения этого "народного митинга". я выкинул вверх руку и был удостоен слова. Волновался я, как всегда при выступлениях, очень сильно (что передавалось, как мне говорили, и аудитории). Сказал я примерно следующее:   - Я категорически не согласен с выступлением директора нашего института. Во-первых, меня удивляет утверждение, что Сахаров не ученый. Я всегда верил, что в Академию выбирают достойнейших ученых. Ведь вас, - обратился я к директору, - выбрали не зря? А почему же зря выбрали Сахарова? И выбрали в том возрасте, когда зря не выбирают - не за выслугу лет, не за беспорочную чиновничью службу, он был избран академиком, когда ему было всего 32 года! Во-вторых, я с уважением отношусь к таким наградам, как Герой Советского Союза или Герой Социалистического Труда. Ну, можно ошибиться один раз, присуждая такое высокое звание, но присвоить одному человеку звание Героя Соцтруда по ошибке трижды?!.. Кстати, ведь вы, - обратился я к директору, - тоже Герой Соцтруда...   Дальше я призвал всех голосовать за кандидатуру Сахарова, вопреки рекомендации Президиума АН и предложению директора нашего института.   Собрание свернулось очень быстро, подавляющим большинством голосов было принято решение поддержать кандидатуру Сахарова.   Этим эпизодом я ничего не хочу сказать о себе: я уверен, что если бы не я, так кто-нибудь другой сказал бы то же самое, может, более мягкими словами. Но если бы кто-то успел поддержать директора сразу после его выступления, то вся процедура бы просто затянулась, хотя - я убежден - финал ее был бы тот же. Ведь русский мужик не труслив, но предельно инерционен. Когда-то Салтыков-Щедрин (а ведь язвительный, но очень точный был мужик!) сказал, что "русский мужик даже бунтует, стоя на коленях". А на коленях нас стоять приучали столетия! Так что, пока встанешь, пока колени отряхнешь...     Как выжила живучесть...   0x08 graphic
Однажды после очередного семинара по надежности энергосистем, который проходил в "Интуристе" на берегу Байкала при устье Ангары, мы с Юрием Николаевичем Руденко остались там вдвоем на пару дней. Он сказал мне, что есть одна идея, о которой нужно поговорить.   Стояли удивительно солнечные мартовские деньки. Мы ходили, жмурясь от солнышка, по двухметровой толще прозрачнейшего байкальского льда.   Если приглядеться, то можно было увидеть даже темные силуэты рыбин, лениво проплывавших внизу, неподвижные водоросли... Особенно хорошо было видно, если лечь на лед, очистить его от снежной пороши и посмотреть, как смотрят днем в окно избы, прикрываясь руками от внешнего света.   Разговор пошел о живучести систем энергетики, т.е. об их способности противостоять "недружественным" преднамеренным воздействиям. Понятно, что супостат не будет громить, что попало, а всегда будет выбирать наиболее уязвимые точки, "узкие места" в системе. Какой должна быть структура системы, чтобы успешно противостоять самым опасным отказам? Такого рода постановок задач в теории надежности на то время не было. За общим разговором последовали часы обсуждений, формулировок задач, подготовки плана и разработки "стратегии и тактики" вовлечения заказчиков.   Спустя какое-то время, Юрий Николаевич прилетел в Москву и пригласил меня поехать вместе с ним на встречу к некоему важному военному чиновнику на прием. Идея таки овладела массами! (А масса у того чиновника была немалая - он был генерал-полковник, начальник военного НИИ Гражданской Обороны. За этим вроде бы невинным названием скрывалось тематика защиты страны в случае ядерного удара!)   Во время беседы генерал спросил нас:   - Знаете ли вы, что надо делать в случае нанесения по стране внезапного ядерного удара?   Это было так похоже на начало популярного в то время анекдота, что мы с Руденко невольно хмыкнули. (Кто знает, может, генерал - весельчак?). Генерал вопросительно взглянул на нас. Тут меня дернул черт за язык, и я продолжил тот известный анекдот до конца:   - Надо завернуться в белый саван и без паники ползти на кладбище...   Тут наступила немая сцена из "Ревизора", которая даже в исполнении лучших МХАТовских актеров не пошла бы ни в какое сравнение с тем, что случилось тогда! Ситуация была критическая...   Благо, опять, как всегда, положение спас Юрий Николаевич, сказав что-то типа: "Анекдоты - анекдотами, но мы, кажется, действительно немножко представляем, что надо делать в такой ситуации".   Получилось, что мы с генералом разыграли перед Руденко анекдотец, дав ему в руки инициативу. Конечно же, заявление Юрия Николаевича было некоторым преувеличением (в случае массированного удара противника мой анекдот оставался в силе), но в результате его ответа заказ для института был получен.   Проблема, действительно, была не только важная, но и интересная, хотя, нужно заметить, что "централизация и живучесть - две вещи несовместные", как сказал бы Пушкин на нашем месте.   Как-то позже, на одном из научно-технических советом института в присутствии "высокого заказчика" в лице одного из замов Начальника Генштаба, который спросил, может ли наше предприятие разработать автоматизированную систему защиты страны, я вякнул, что да, конечно, при условии децентрализации, чтобы уничтожение нескольких ключевых административно-экономических центров не парализовало бы полностью всю страну. Тогда, я помню, мой директор академик Семенихин быстро отреагировал, пояснив, что имеются в виду командные центры...   Да... "Судьба Евгения хранила..." И меня с ним заодно.   Естественно, что Руденко по-дружески сказал мне пару "теплых слов" по поводу того, что я своим идиотским анекдотом чуть было не оставил институт без хороших денег. Сердился он редко, но делал это так спокойно, поигрывая желваками, что становилось не по себе...  

Студенты-аспиранты

   Во-первых, пятый пункт...   Через год после того, как я начал работать в ОКБ Лавочкина, к нам в отдел пришли два дипломника из МАИ с радиофака: Леня Зайдман и Феликс Фишбейн. Они учились на курс ниже, а я по счастливому совпадению, был у них в институтской группе куратором. (Нет, нет, не кагэбэшным, а комсомольским. Тогда была такая мода назначать "дядек" со старших курсов, которые "пасли" младшекурсников и учили их уму-разуму. Замечу, что иногда "дядьками" были "тетки", т.е. старшекурсницы.)   Начальник отдела назначил меня дипломным руководителем вновь прибывших. И честь, и ответственность для меня тогда были велики - первые в жизни подопечные!   Мы так сдружились во время работы, что решили, как только "крепостное право" позволит нам, мы соединимся и будем работать вместе. А им-то предстояло еще год "оттрубить" на дипломе, а потом три года в обязательной кабале!   За четыре года многое изменилось: я оказался уже в НИИ АА, а Феликса с Леней также разбросало по "ящикам". Но нашей идеи мы не бросили. Мы продолжали поддерживать контакты, встречались, познакомились семьями.   Первым я привел в наш отдел кадров Феликса, у которого три года прошло. Все собеседование прошло успешно. Дело было лишь за подтверждением формы допуска к секретной работе: нужно было запросить фирму, где работал Феликс, а оттуда по фельдпочте должны были прислать подтверждение. Я бегаю каждый день в 1-й отдел, проверяю, пришел ответ или нет. Наконец, да! Я тут же звоню Феликсу: Увольняйся!   Он радостный через пару дней появляется в нашем отделе кадров. Потом звонит оттуда мне: его не берут, нет ставки...   Через полчаса я был у замдиректора по кадрам и режиму Ивана Ивановича Волкова. Это был человек необычайной душевности. (Мне в жизни с кагэбэшниками, признаюсь, везло: попадались только порядочные люди.) К Волкову все ходили советоваться по самым разным вопросам. Помню, однажды у меня был конфликт с непосредственным начальством по поводу отпуска. Я пришел поплакаться к Ивану Ивановичу, и он мне сказал: "По КЗоТу (Кодекс Законов о труде) ты имеешь право на этот давно запланированный отпуск. Я буду против, поскольку твой начальник против, но профсоюз тебе поможет".   Когда он умер, в институте был траур... Можете себе представить длинную процессию людей на улице Кирова (ныне опять Мясницкая - все возвращается на круги своя), искренне оплакивающих зам директора по кадрам и режиму?   Так вот, прихожу я к Волкову с заявлением об увольнении по собственному желанию. А был я уже "нечто" - первый доморощенный кандидат наук в институте, почти что гордость почтового ящика. Волков прочитал мое заявление и по своему обыкновению, вспыхнул, как красная девица, была у него такая особенность.   Я сказал ему, что мой друг уволился по моему звонку, а его не взяли, хотя и обещали, поэтому я считаю своим долгом чести также уволиться и искать работу вместе с моим другом. Рассказал ему и предысторию нашего знакомства с Феликсом и наши розовые планы на будущее.   Иван Иванович разъяснил мне очень деликатно, что я не имел права давать команду на увольнение - это прерогатива Отдела кадров. Про отказ Фишбейну он мне тоже разъяснил:   - Понимаешь, наш институт уже заполнил свою квоту на евреев.   Я был непреклонен в своем решении уволиться из солидарности с Феликсом. Тогда Волков сказал:   - Ну, ладно, беру грех на душу. Возьмем мы твоего Феликса, хотя и намылят мне за это шею в Министерстве!   Так сбылась наша с Феликсом мечта - стали мы работать вместе. И нужно сказать, удавалось нам это хорошо. И дружим по сию пору: каждый раз, когда я приезжаю в Москву, мы встречаемся и выпиваем отпущенные нам нашим возрастом и текущим здоровьем несколько стопочек водки...

***

   Был у меня и еще подобный же эпизод, когда я набирал "команду" в ВЦ АН СССР, спустя уже более 10 лет после описанного эпизода. И время было тогда не пост-сталинское, а вполне застойно-предперестроечное.   У меня был совместный отдел с НИИ ССУ (извините, если подумали не так: НИИ ССУ - это НИИ Систем связи и управления), который передал на ВЦ для моего отдела порядка двадцати "целевых" ставок. Часть людей я просто переводил из НИИ ССУ. (Кстати, по иронии судьбы оба моих предыдущих ящика, в которых я работал - НИИ АА и НИИ ССУ располагались бок о бок около метро "Калужская", почему и получили совместное название "Калужский санузел": АА и ССУ. Но это так, к слову пришлось.)   Конечно, отобрал я и одного из самых талантливых моих Физтеховских аспирантов. Его кандидатская диссертация была опубликована в виде монографии, он имел много весьма солидных публикаций. Одним словом, мне казалось, что ему в Академии Наук - самое место. Я пришел с его анкетой к директору ВЦ академику Анатолию Алексеевичу Дородницыну: тот лично решал судьбы от старшего научного сотрудника и выше. Он стал буквально издеваться надо мной:   - Русский? С такой фамилией? Да еще с таким отчеством?   Я редко выхожу из себя и вообще, как мне кажется, умею контролировать свое поведение. Но на этот раз я сорвался:   - Я же отдал вам семь своих ставок с хорошей зарплатой, набирайте на них кого хотите, а мне уж позвольте набирать себе в отдел тех, кто мне нужен. Мне на работе нужны умные и работяги, а не просто голубых кровей славяне.   Опять я локально победил, но, подписывая бумаги на прием моего бывшего аспиранта, Дородницын пробурчал:   - Но уж на сем, Игорь Алексеевич, ваша квота на евреев исчерпана.   Замечу в заключение, что Дородницын был антисемитом на биологическом уровне. Но, будучи по анкете русским, он ненавидел и русских, причисляя себя к славному украинскому народу.   Кстати, тот же Дородницын, когда он разрешил мне создать свой Ученый Совет в Вычислительном Центре, позвал меня и елейным голосом сказал:   - Игорь Алексеевич, включите, пожалуйста, в свой список Бориса Березовского.   Произнести "Бориса Абрамовича" у него просто не хватило моральных сил! Поскольку мой Совет создал сам Дородницын, я его просьбе противиться не мог, к тому же Борю Березовского я слегка знал. Но признаюсь, такая просьба директора озадачил меня.   Вскоре у нашего директора появились новые "жигули"... Боря был одним из подпольных королей ВАЗа. Помочь приобрети "жигули" без очереди ему было, что "два пальца об асфальт".   Воистину, "ничто человеческое нам не чуждо"!     Гордыня Ленинской стипендиатки   Был в моей преподавательской практике случай, который все же заставляет меня сомневаться в правильности моих действий. А может, я был и прав отчасти? Но все же это было нехорошо, поскольку совершенно сознательно я... Впрочем, сначала рассмотрим саму возникшую ситуацию.   Преподавал я в МЭИ, где в течение года заведовал кафедрой "Системотехники". (Потом Николай Пантелеймонович Бусленко уговорил меня вернуться на его кафедру в Физтех, а через полгода передал мне свою кафедру "Физика больших систем".) Проработав в Физтехе уже лет пять, я "испортился": позволял себе разные педагогические эксперименты, открыто мог сказать студентам, например, про Теорему Григелиониса: "Результат вот такой, но доказать его я не берусь".   На консультации перед экзаменом, я попросил трех студентов - двух парней и одну девушку - дать мне зачетки: я хотел поставить им пятерки за заданные ими вопросы на консультации, поскольку они показали, насколько хорошо они разобрались в моем предмете. Парни с радостью вручили мне свои зачетные книжки, а вот девушка заявила, что, мол, что же она зря учила? Она хочет, мол, сдавать экзамен.   После консультации мой ассистент сказал мне, что девица эта - Ленинская стипендиатка, а не хухры-мухры. (Имя и фамилию напрочь забыл, хотя помню, что очень яркая и симпатичная была девушка).   Пришел черед экзамену. Стипендиатка была в первых рядах. Я всем раздавал билеты с вопросами и одну и ту же относительно простую численную задачку, где у каждого студента были лишь свои индивидуальные входные данные. Сначала нужно было решить задачку, а потом, после моей проверки, можно было отвечать на вопросы билета.   Стипендиатка пришла с решением задачки первой. В задачке было всего два параметра, поэтому я заготовил табличку базовых решений для проверки. Ее ответ явно не лез ни в какие ворота, и я только глянув на ее решение сказал, что оно не правильное.   - Не может быть!   - А вы сядьте и спокойненько проверьте.   К сожалению, у нее и со второго раза не вышло. Кто-то уже начал мне отвечать. Так что стипендиатке не удалось ответить первой. Вид у нее был такой, будто я ее лично прямо-таки оскорбил недоверием к ее знаниям. Сознаюсь, что это меня подзадорило. Когда она, наконец, решив задачку, начала отвечать, я задал ей несколько, честно говоря, сложных вопросов, на которых она "поплыла". Ну, вы же понимаете: что стоит профессору завалить студента, если он того захочет?   Я ей сказал:   - К сожалению, вы ответили где-то между тройкой и четверкой... Но у вас еще остается право воспользоваться той пятеркой, которую я поставил вам за ваши вопросы на консультации.   Наверное, это было нехорошо: я откровенно издевался над ней. Бедная девушка стала аж пунцовой и молча кивнула головой: гордыня гордыней, а Ленинская стипендия - Ленинской стипендией!   Я ей поставил "отлично"...  

Галопом по Европам

   Встреча двух шпионов   В 1966 меня послали на конференцию по Исследованию операций в Бостон, США. Там я познакомился с заместителем тогдашнего Генерального Секретаря Международной Федерации обществ по исследованию операций (ИФОРС) Шарлем Сальцманом. Это был живой, общительный человек, к тому же неплохо говоривший по-русски.   Мы с ним и его женой, Моник, которая была там же, как-то быстро сдружились. Потом Шарль предложил мне стать официальным представителем Советского Союза, на что я ответил, что я-то согласен, но решать должно мое начальство в Москве. (Решение потом было положительным.)   Там же я увиделся с канадцем Алеком Ли, принимавшим нас с Дмитрием Юрьевичем Пановым в Монреале в 1964 году. Алека Ли в Бостоне выбрали первым Президентом ИФОРС'а. Так что мои "тылы" на Западном фронте были сильны.   Вскоре интерес Сальцманов к моей персоне мне стал ясен: они собирались приехать туристами в Москву и хотели иметь кого-нибудь из российских аборигенов в качестве экскурсовода. Дело в том, что предки Шарля были родом из России и убежали когда-то от еврейских погромов во Францию, а Моник учила (так, "для фана") русский язык в Институте Восточный языков в Париже. (Ну, а что: ведь Россия, и правда, на Востоке от Франции!)   Когда они приехали в Москву, мы хорошо провели время, несколько раз я принимал их дома, сходили к нашим друзьям - Володе и Маше Багдасарян. (Сознаюсь, что предварительно я испросил разрешение нашего институтского куратора. Но мне уже доверяли: два раза был заграницей и ни разу не сбежал!)   А однажды мы с Володей Багдасаряном (а ведь и он, и я работали в страшно секретных ящиках!) поехали с ними в Суздаль. Обставлено это было, как в шпионском фильме: Шарль с Моник вышли из своей гостиницы "Метрополь", спустились в метро "Дзержинская", поднялись обратно, и вышли на улицу Кирова, где в Малом Комсомольском переулке мы ждали их на Володиной машине. Мы-то с Володей были хороши! За такие штучки в то время можно было и загреметь кой-куда: оттепели оттепелями, а холодные места в России всегда наготове!   Но наша наивная игра в "подпольную встречу с иностранцами" обошлась. А скорее всего, мы были "под колпаком", но "всевидящее око" не сочло наши действия достойными пресечения. Кто знает!   В феврале 1969 я поехал на заседание Международной Электротехнической Комиссии в Париж.   В аэропорту Орли встретили меня Шарль с Моник. Мы ехали и о чем-то щебетали на корявом русском языке с Моник. Она сидела на переднем сиденье справа, Шарль вел машину. Моник работала штурманом, сидела с раскрытой картой. Подъехали к площади Этуаль, от которой разбегаются несколько улиц в разные стороны. Шарль спрашивает Моник по-русски (интеллигентный человек!):   - Куда нам теперь?   Тут я указующим перстом даю направление:   - Вон на ту улицу!   Моник, сверившись с картой, подтверждает, что я прав.   Шарль спрашивает меня:   - А ты бывал уже в Париже?   - Нет...   Тут воцарилась гнетущая пауза: уж что-то очень хорошо я ориентируюсь в чужом городе, где ни разу в жизни не был! Я понял, в чем дело, достал из кармана крохотный туристский путеводитель по Парижу со всего единственной очень грубой картой центра Парижа. Я объяснил, что перед поездкой "путешествовал по карте", чтобы было интереснее было потом ходить по улицам. Объяснение было принято, хотя, как я чувствовал, не на все 100%.   Дни пребывания моего в Париже были настоящим праздником! После заседаний я принимал душ, переодевался и к вечеру был у Сальцманов. Мы ходили по ночному Парижу, сидели у них дома с их друзьями... Поздно вечером, если не глубокой ночью, я возвращался в свою гостиницу "Король Георг IV". Однажды я, правда, "дал Маху", как говорится (хорошо хоть, что не Авенариусу!): Сальцманы приглашали меня на закрытие Чрева Парижа, но это было мероприятие на всю ночь... Я отказался. А зря! Мог бы один раз и не выспаться.   Однажды вечером Шарль пригласил меня и одного своего однокашника по университету в ресторан. Мы "хорошо сидели", пили какое-то изощренное вино из запыленных бутылок франков по 200 за бутылку. Перед тем, как поставить на стол бутылку, хозяину стола давали пригубить глоточек винца на пробу. Шарль, важно причмокивая губами, говорил: "Годится" или что-то в этом роде по-французски. Я сказал, что и у нас в Москве можно такие номера откалывать, только открытую бутылку все равно на стол поставят. Шарль почти тут же продемонстрировал, что, как говаривал Редьярд Киплинг, "Запад есть Запад, и Восток есть Восток". От очередной бутылки, которую он пригубил, он отказался, сказав, что вино кисловато, и попросил ее поменять. Официант принес новую.   Как-то Шарль покинул столик, удалившись кой-куда (со всеми такое случается при бурных возлияниях), и мы остались с его приятелем вдвоем. Чтобы поддержать разговор я спросил:   - А вы давно знаете Шарля?   - Да! Мы с ним вместе учились еще в разведшколе.   Вот тут-то я и понял реакцию Шарля на площади Этуаль: подумал, бедолага, что нарвался на русского Штирлица! Вот уж воистину, встреча двух шпионов!   Потом Шарль далеко пошел - был советником у Жоржа Помпиду, т.е. был такой пом-Помпиду. Но при этом он не загордился: мы продолжали переписку.   Когда уже в середине 90-х годов мы с Таней, моей женой, приехали из США в Париж в отпуск, мы смогли найти только Моник: Шарль с ней развелся и во время нашего пребывания во Франции был в командировке ... в США. Неисповедимы пути Господни!  

Про моих детей

   Святой Иннокентий   Моей мечтой с детства было иметь собаку. Но мечта эта реализовалась только тогда, когда собаку захотели мои дети.   Первого пёсика, маленького не чистопородного фокстерьерчика мы приобрели, когда Слава еще не ходил в школу. Назвали его Кеша, потому что Тане понравилось, когда я сказал, что взрослого его можно будет называть Иннокентий, как Смоктуновского.   Вообще у нас в семье дети почему-то любили называть зверей диковинными именами. Однажды я привез с Кавказа пресноводного краба, который сидел весь день в аквариуме на камне, подняв клешню, ну, прямо как член Политбюро на трибуне Мавзолея во время демонстрации трудящихся. Почему-то к нему приклеилось имя Тутанхамон, хотя звали мы его сокращенно просто - Моня.   Пес быстро рос. Это был Славин пес, поскольку тот с ним проводил больше всего времени, и дома играл, и ходил гулять. Кеша был очень добродушный пес, ко всем ласкался, был по-детски доверчив. Не зря, видимо, говорят, что характер у собаки такой же, как и у ее хозяина.   Но примерно через год, когда Слава уже пошел в школу, случилась беда. Однажды, весь в слезах, Слава приносит домой на руках, держа как маленького ребенка, израненного Кешу... Увидев меня, пес завилял хвостом и как-то жалобно посмотрел. Он был весь изуродован, как будто его избили цепями.   А дело было так. Слава играл в футбол с друзьями во дворе, собака бегала сама по себе. Потом раздался громкий визг за углом, когда ребята прибежали на собачий плач, то нашли Кешу , которого скорее всего переехала машина...   Пес пролежал на своей подстилке целый день почти бездыханный, ничего не ел, а когда засыпал, то иногда поскуливал... Видимо, когда он не спал, скулить не позволяла мужская собачья гордость.   Рано утром в воскресенье я обнаружил, что Кеша уже застыл. Чтобы не травмировать Славу с Таней, я быстренько оделся, положил Кешино тело в мешок, мешок в спортивную сумку и поехал в сторону нашей дачи. Отъехав от Москвы, я сошел и отнес Кешу в ближайшую рощу, где, найдя какую-то канавку, положил его, забросав камнями и сверху осенними листьями...   Чтобы дети легче перенесли этот тяжелый для них удар, пришлось буквально тут же купить нового фокса. На этот раз это был чистопородный кобель, вернее маленький смешной кобелечек, которого даже еще не держали задние лапы. Естественно, назван он был тоже Кешей, хотя он быстро освоил, что он к тому же и Иннокентий: когда я звал его гулять, то называл его Иннокентием.   Когда он стал уже относительно большим, на него напала немецкая овчарка и, слегка даже покусав, загнала его под лавку. Я вытащил его оттуда, дрожавшего мелкой дрожью от страха. Думал, что собачонке сломали психику на всю жизнь. Но я ошибся: с тех пор Кеша стал врагом всех больших собак. Стоило ему увидеть овчарку или борзую, он срывался с поводка, летел как стрела и в неотразимом прыжке впивался собаке в горло. Отцепить его мог только я ласковыми словами, а еще дуя ему в нос - собаки этого страшно не любят.   У этого пса было четкое разделение: если он хотел есть, то находил тещу и начинал на нее умильно смотреть; если хотел поиграть, то начинал таскать Славу за брючину; если хотел, чтобы его поласкали, ластился к Тане. Я был главным авторитетом, поскольку я с ним гулял. (После первого потерянного пса, мы не отпускали собаку бегать беспризорно.)   Однажды Лида, моя первая жена, пошла в магазин, прихватив зачем-то с собой и Кешу. Привязав собаку к забору, она вошла в магазин, купила, что надо и, забыв про Кешу, пошла домой. Слава позвонил мне на работу в слезах и сказал, что мама забыла Кешу у магазина...   Я тут же поехал домой, и мы со Славой побежали к магазину, бегали вокруг, звали пса, обходили все котельные, расспрашивали всех встречных, развесили объявления с обещанием вознаграждения тому, кто вернет собаку. Только на третий день позвонил мне нетрезвый голос и сказал, что завтра, если мы хотим, мы можем встретиться с ним в 6 часов вечера на остановке автобуса у "Сокола", но должны прихватить четвертной. Мы дали друг другу свои опознавательные знаки, кто в чем будет одет.   Мы со Славой были вовремя. Вскоре подошел мужичок, объяснивший, что нужно ехать на автобусе, но я предложил взять такси. На такси мы быстро примчали к нужному деревенскому дому совсем недалеко от города. Во дворе, действительно, бегала без ошейника собака, удивительно похожая на Кешу. Когда мы подошли, я позвал: "Кеша, Кеша!" - никакой реакции. Но больно уж псина похожа на нашего Кешу! Я помнил, что у Кеши на брюхе было родимое пятно. Я нагнулся и подхватил собаку под передние лапы. Пес ощерился, но собак я не боюсь, и они это чувствуют. На пузе было-таки родимое пятно! Это был наш Кеша!   Расплатившись с мужиком, мы пошли к такси, которое я попросил нас подождать. В машине Кеша, как только я его отпустил, забился под водительское кресло, да так и посидел там всю дорогу. Вот сила собачьей обиды! Он обиделся на всех нас сразу!   Дома он, опустивши уши, поджавши хвост, как-то на полусогнутых ногах быстро юркнул под диван. Он ничего не ел, не выходил оттуда буквально несколько дней. Только изредка (голод - не тетка!) вылезал, бежал к своей мисочке, а потом опять прятался под диваном. Наконец, он позволил себя прогулять. Постепенно человеческие отношения с собакой налаживались.   Вскоре всеобщая дружба с собакой расцвела прежним пышным цветом. Насколько же пес любил всех нас, если так глубоко переживал факт предательства!   Кеша прожил долгую и счастливую жизнь. Лет до 16. У Тани уже родились двойняшки, они уже начали ходить в манежике и кормили Кешу печеньями и конфетами через свою "тюремную" решетку. Детей он очень любил, и когда они впивались в его шерсть своими цепкими ручками, то он только поскуливал, но даже не щерился.   Когда я приходил в гости (а к тому времени я развелся), собачьей радости не было предела. Как только мне открывали дверь, он все норовил в высоченном прыжке стянуть с меня шапку.   Под старость совершенно слепой, он ходил на "автопилоте": если, не дай бог, где-то на пути попадался стул, стукался об него лбом. Но ходил он осторожно, поэтому стукался не сильно. Потом он ослаб, едва ходил, а однажды просто не встал со своей подстилки...   Вообще говоря, зверье необходимо для того, чтобы воспитать из детей настоящих людей. Это первый объект их жизненного опыта заботы о других, это первые уроки бескорыстной любви - ведь зверушка ничего не может дать взамен, кроме своего доброго отношения...   Помню, когда Таня была маленькая, купил я ей хомяка (о собаке тогда вопрос и не стоял - сами жили в ужасной тесноте). Был тот хомячок совсем ручной, любил,когда его поглаживают по спинке и ел с руки. Но однажды - сбежал, а жили мы в "хрущобе", где было полно различных щелей, а железобетонные перекрытия представляли собой отличные "крысопроводы", благодаря цилиндрическим нишам, облегчавшим конструкцию.   Сколько мы зверка ни звали, сколько не пытались приманить разной хомячьей вкуснятиной - все без успеха. Но Таня не успокаивалась и с чисто женской верой в светлое будущее каждый день ложилась на пол около кровати, под которой стояла клетка беглеца, и звала его.   Мне стало ясно, что наш хомяк, скорее всего, заблудился, а потом, видимо, стал жертвой вечно голодных серых монстров...   Что делать? И тут мне в голову пришла простейшая мысль, из тех, которые почему-то обычно не приходят в голову именно из-за их простоты: нужно купить нового и незаметно подсунуть его вместо сбежавшего. Съездил я в зоомагазин, подыскал такого хомячка, который был похож на нашего прежнего. Придя домой, я спросил Таню, не вернулся ли хомяк. Она почти со слезами сказала, что нет. Я сказал: "Пойдем-ка, попытаем счастья последний раз. Прошла уже почти неделя. Он наверное так заблудился, что уже никогда не найдет дорогу обратно".   Взял я кусочек морковки, лег под кровать и начал тихонечко посвистывать, как делал, когда мы звали нашего старого хомяка поесть. В кулаке я уже заранее держал нового хомяка. Таня лежала рядом со мной. Вдруг я радостно закричал: "Вон он! Вон он!" и бросился якобы ловить его. Через мгновенье мы с Таней уже вылезали из-под кровати, в моей руке был хомяк!   Предела Таниной радости не было, она взяла хомяка и начала его ласкать. Но новичок был не приучен к сентиментальностям и пытался даже укусить дочку. Она заплакала: "Это не наш хомяк! Наш был добрый!" С трудом удалось ее убедить, что за неделю хомяк просто одичал...   Так что, нужны звери детям, нужны!     Угон самолета   Нарушая всяческие правила научного приличия, я часто ездил в свои деловые поездки (конференции, семинары, защиты диссертаций) со своими детьми.   Однажды я полетел на семинар Юрия Николаевича Руденко на Байкал. Ну, как я мог туда полететь один? Я захватил с собой Славу, хотя Руденко, видимо, был недоволен таким моим поведением: даже на жен было табу, а уж про детей и говорить нечего!   Семинар, как всегда был интересным. Я по-прежнему исполнял роль "опереточной Бабы-Яги", которая держалась при семинаре для устрашения аспирантов, представлявших свои работы "на апробирование".   После семинара мы на институтском "Титанике" должны были плыть в Северо-Байкальск, откуда на самолете лететь в Иркутск. Но Священный Байкал превратился в весьма славное и весьма разбушевавшееся море, по которому наш кораблик, будучи предельно перегруженным, двигался с черепашьей скоростью. В результате мы на свой рейс опоздали... В аэропорту нам предложили лететь по маршруту Северо-Байкальск - Улан-Удэ - Иркутск, причем с пересадкой в Улан-Удэ. Оставалось выбирать между этим неудобным рейсом или ожиданием в течение двух-трех дней до следующего рейсового самолета. Положение было, как у Адама в известном анекдоте: "Создал Господь Еву из Адамова ребра и сказал ему, выбирай себе жену!" Конечно, мы согласились, а что еще делать?   В аэропорту Северо-Байкальска я наскреб по своим карманам чудом сохранившуюся мелочь и купил Славе пачку галет, поскольку мы почти весь день не ели, а еще предстоял перелет. Сели в самолет. Слава открыл пачку печений, и я ему сказал: "Пойди, угости женщин". (На всех бы не хватило.) Он пошел по рядам, многие отказывались, но он говорил, что у него еще есть, и тогда предложенное печенье брали. Он вернулся счастливым, потому что, как мне показалось, впервые почувствовал себя маленьким мужчиной. В его руке осталось не догрызенное печенье, которое он с удовольствием догрыз. Конечно, никакой другой пачки, о которой он всем говорил, не было.   Я был рад, что такой моральный урок прошел успешно. Ведь дело не в том, что никому одна печенюшка ничего не давала. Дело в поступке. И этот поступок был Славой совершен с радостью.   Кстати, при чем здесь угон самолета, спросите вы. Я просто увлекся рассказом о сыне. (Что поделать: своя рубашка...) Так вот, самолет летел в Улан-Удэ, а на борту оказались только мы, участники семинара, и всем нам нужно было в Иркутск. Все мы страстно умоляли стюардессу объяснить ситуацию пилотам. "С нами ребенок" - был один из аргументов. Были шутливые предложения угнать самолет, попросив политического убежища в Иркутске. Потом Юрий Николаевич попросил разрешить поговорить с пилотами. Стюардесса после переговоров с пилотами вышла и пригласила его в кабину. Пропал он там надолго, но потом вышел с радостной улыбкой: "Пилоты связались с землей и получили разрешение приземлиться в Иркутске, не залетая в Улан-Удэ!"   Народ восторжествовал. Раздалось дружное троекратное "спасибо", от которого самолет едва не развалился.   Вот так был совершен мирный угон самолета местной советской авиалинии группой распоясавшихся интеллигентов.  

Про себя

   Первый поцелуй   Я почти убежден, что любой донжуанище, даже потерявший счет познанных им женщин, все же должен помнить первый поцелуй. Ну, а уж нам с вами такое забывать и вовсе грех.   Когда я еще учился в школе, по весне у нас был обычай выходить на аллейку Ленинградского проспекта и ходить "кадрить" девочек или просто "стрелять глазами". Это у нас называлось "пойти на бледоход". И я ходил с друзьями, хотя по натуре был "маменькиной дочкой". (Для справки: впервые я поцеловался на первом курсе института, а поцелованная стала через четыре года моей женой...)   Однажды меня взял себе в пару Слава Каменев, известный в нашем классе ловелас. (Впрочем, многие в том возрасте любят подсочинить про себя, чтобы прослыть "настоящими мужчинами".) Не сразу, но довольно быстро, мы "подцепили" двух девчушек, моложе нас, класса из 8-го. Прошлись мы даже не под ручку - стеснялись, а потом завернули в парк около Малого стадиона "Динамо". Собственно, это был и не парк, а несколько деревьев около теннисных кортов. Под ними стояла пара скамеек.   Ну, сели мы на скамейку, но не как все, а на спинки скамеек, поставив ноги на сиденье. Сначала о чем-то говорили, потом Слава обнял за плечи свою напарницу, а вторая девица, глядя на них, обняла так же меня. Сознаюсь, я сомлел: я ни одну девушку еще и за руку не держал, а тут такое! Потом она вдруг развернула меня лицом к себе и ... поцеловала как-то в угол рта, видимо, промахнувшись.   Я от шока чуть не свалился со скамейки. Потом, соскочил с нее, и быстро пошел к выходу со стадиона. Слава потом долго смеялся надо мной, но истинно по-мужски не распустил анекдот про меня дальше. Помню, что когда я шел, то судорожно стирал влажный след первого поцелуя. Было ощущение брезгливости.   Теперь я зато понимаю ответ героя американского фильма "Rain Мan", которого прекрасно играет Дастин Хоффман, когда его спросили, как ему понравился поцелуй, он ответил: "Wet...", что по-нашенски означает "Мокро...".     Первая операция на сердце   Подходил второй год моего пребывания в Университете Джорджа Вашингтона. То ли обильные заморские харчи, то ли тоска по русским осинкам да березкам, но вдруг почувствовал я, что что-то со мной неладное творится: поднимаясь в свой кабинет на третий этаж, я начал по три четыре раза останавливаться, чтобы передохнуть. И вот тогда я решил пойти к врачу. Тот послушал сердце и легкие и посоветовал записаться на прием к кардиологу.   Кардиолог сказал, что у меня врожденный порок сердца и надо менять клапан. Ну, клапан, так клапан! Я ему сказал, что вот возвращусь домой, там и сделаю операцию.   "А откуда вы?" - "Из России". - "О! Вам там сделают операцию не хуже, а, может, и лучше, чем у нас!" Я гордо улыбнулся такому комплименту моей родине. "Но вы умрете на пятый день от плохого ухода..." И тут я вспомнил свой богатый опыт пребывания в различных госпиталях широкой страны моей родной, где так много лесов, полей и рек...   Одним словом, за четыре недели до окончания моего контракта с Университетом, я согласился лечь в Университетский госпиталь. Сделали мне ангиографию, притом зачем-то на большом экране прямо надо мной на телеэкране показывали мое сердце размером с медный таз. Бр-р-р. Могу сказать, что картина не из приятных.   Выяснив, где и что у меня не так, подготовили меня к операции. Хирург с ласковой японской фамилией Алионе, которого мы Таней тут же окрестили "Алёной", дал все детальные объяснения того, что и как мне будут резать. Операцию назначили на 12 часов следующего дня, однако, около пяти или шести утра - на часы не посмотрел - пришел "Алёна" и спросил, не хочу ли я оперироваться первым, т.е. в 8 утра. Дело в том, что пациентка, которую должны были оперировать, переволновалась, у нее подскочило давление и операцию пришлось отложить, а "свято место пусто не бывает" или, по крайней мере, не должно быть.   Как говорится, раньше ляжешь, раньше встанешь (при условии, что встанешь!). Я конечно согласился.   Привезли меня в операционную. Подошел анестезиолог, для начала померил пульс и давление. Повернувшись к хирургу сказал: операцию делать нельзя - пульс 50, давление 110 на 70, видимо, упадок сил. Хирург, с которым мы уже почти два дня общались, а посему он меня уже немного знал, ответил на это: "Все нормально, он - русский!" Но дело было в том, что, во-первых, я, действительно, совершенно не волновался, а, во-вторых, я вообще по натуре - гипотоник.   Таня все время удивляется, с какой беззаботностью я ложусь под нож... А может, во мне жив комплекс Исаака, сына Авраама: коли надо резать, то надо и резать! Слава Богу, что пока каждый раз в кустах стоит запутавшийся рогами барашек...   Потом меня "погасили" часов на шесть-семь. Очнулся я уже в реанимации. Таня, как потом выяснилось, уже приходила навещать "живой труп". Она рассказывала про эту ужасную картину: огромный зал с разгороженными занавесочками кроватями, на которых лежат одинаковые бледно-голубые тела, опутанные проводами и трубками...   Когда я очнулся, то ко мне подошла сестра и сказала, что надо бы сесть(!). Преодолевая боль, скрипя зубами, я с ее помощью поднялся и пересел на стул с подлокотниками. Испытание было таким суровым, что я тут же потерял сознание. Очнулся я от дикой боли в груди на том самом месте, где мне по "килю" разрубил грудь. Оказывается, пришел мой друг, президент фирмы, в которой потом я буду работать, - Джон Кеттелль. Он этак легонечко потрогал меня за плечо, что и пронзило меня болью. Я ему жалко так улыбнулся и опять закрыл, как мне показалось, на секунду глаза. Когда я их открыл, то никого уже не было, а была только сестра, которая пришла помочь мне лечь опять на жесткое реанимационное ложе.   Потом пришли две молодых и грудастых девицы. (Это-то я хорошо запомнил!) Они сначала поменяли подо мною простыню, подняв меня какими-то механическими клещами, похожими на мини-экскаватор. Боль была жутчайшая. Но на этом не кончилось: они повернули меня на бок (о! даже вспомнить страшно!), зажали меня между своих могутных грудей, как в тиски, и одна из них стала стучать по спине, отбивая мокроту в легких, чтобы не было застойных явлений. Потом меня повернули на другой бок и вторая девица стала барабанить по моей спине. Одна была отрада - даже при нестерпимой боли - это ощущение теплых женских грудей на спине и на животе...   Извините за подробности, но хоть с вами-то я могу быть откровенным?..   Утром следующего дня я оказался в обычной палате на двоих. Пришла сестра, сказала что надо бы встать постоять. Встал, постоял. Потом пришла навестить меня Таня, я еще раз встал-постоял, чтобы продемонстрировать, что я уже могу. На третий день, как раз когда у меня опять была Таня, пришел хирург, посмотрел меня и сказал, чтобы теперь я минут 10-15 походил по коридору. Мы шли с Таней, смотрели на группу мониторов в конце коридора, где среди дюжины других билась судорожной змеей и кардиограмма моего сердца. (Потом я узнал, что по этим мониторам дежурная сестра со своего столика контролирует, у кого не так стало биться сердце.) "Гуляя" по коридору, я катил перед собой, как детскую коляску, этакий серверный столик, с пейс-мейкером и капельницей, опутанными паутиной каких-то трубочек и проводков...   На пятый день меня выписали. Самое трудное было для меня нагнуться, чтобы сесть в машину. Еще через два дня я уже был в Университете: приехал Борис Владимирович Гнеденко, и я должен был его представлять на его открытой лекции.   С тех пор у меня "в этой жизни умирать не ново", но вот зато жить с каждым разом становится все новей и новей!

ТЕТРАДКА N4

  

Про детство

   Полет в День Авиации   18 августа в Советском Союзе был праздник (хотя и без выходного дня) - День Авиации, или как тогда еще говорили, День Сталинских соколов. Одновременно это и мой День Ангела. (Кстати, очевидцы говорят, что ангелы тоже с крыльями и летают.) Я - не ангел, но в тот день в 1945 году я тоже полетел... с дерева на землю. А дело было так.   Во дворе у нас стояла высоченная ива. Была она никакая не плакучая, может, потому, что не было над чем плакать - ведь плачут они обычно над чем-то водным: прудом, озером или рекой. А эта ни к какой воде не гнулась, а тянулась вверх примерно, так, до шестого этажа. Я уверен, что нигде больше такой громадной и нелепой ивы не было и уже и не будет.   Однажды, не помню уж зачем, мы с моими дворовыми друзьями полезли на эту иву. Залез я выше всех мальчишек, чем был очень горд. Добрался аж до такого уровня, что мне была насквозь видна наша квартира через открытую балконную дверь. А жили мы на пятом, повторяю - пятом, этаже! (И дом был не хрущевский, а еще довоенный, с нормальными потолками.)   Я стоял на одной ветке, держась рукой за другую, над головой. И вот, оказавшись на уровне пятого этажа, я в полный свой дискантовый голос крикнул "Ма-ма!", чтобы моя мама вышла и посмотрела на своего сына-героя...   Это было последнее, что я помнил в тот день. Нет, помню еще, как затрещала подо мной ветка (а ивы страшно хрупкие). Потом пустота. Я потерял сознание.   Рассказывают, что летел я на землю так, как ныряют в воду "солдатиком". Подбежал кто-то из взрослых и бегом отнес меня в медсанчасть Академии им. Жуковского, которая располагалась прямо за нашим домом. Там мне наложили гипс, замотав тело от ребер до - сами понимаете какого - места, а оттуда ниже - всю правую (сломанную) ногу аж до стопы, к сожалению, включая и саму стопу. (Почему "к сожалению", будет ясно ниже.) Я был похож на этакого средневекового рыцаря-инвалида, вернее, рыцаря, забывшего надеть броню на левую ногу. Все это делалось, когда я был в полной отключке.   Пришел в себя я часа через три, и тогда родителям разрешили меня взять домой. На рентгене нашли, что у меня вколоченный перелом шейки бедра правой ноги, два сломанных ребра, пяток трещин таза и сильнейший ушиб подбородка - видимо, во время падения "пересчитывал" попадавшиеся на пути полета ветки. То, что перелом шейки бедра был вколоченный - меня спасло. Тогда еще с такими переломами делать ничего не умели, а посему быть бы мне инвалидом. А так все обошлось хорошо - просто правая нога стала примерно на полтора сантиметра короче левой.   Пролежал я в гипсе примерно до начала декабря. Ребята приносили мне домашние задания, и я продолжал учиться (был 4-й класс).   Поскольку гипсом замотали меня на мой пустой желудок, то даже малые порции еды вызывали страшные боли. Мама моя вырезала мне ножницами подобие "декольте" от ребер до чуть ниже пупка. Есть стало можно! Где-то, видимо, через две-три недели у меня начала дико чесаться подошва под гипсом. Мама сделала дырочку около пятки и высшим кайфом в жизни было, когда она через это отверстие осторожненько чесала мне подошву ноги вязальной спицей...   Но вдруг стали побаливать пальцы на ноге, потом боль стала нестерпимой, всю ступню дергало, будто это был один гигантский нарыв. Мама и тут решилась на очередной шаг: вопреки рекомендациям хирургов, она разрезала гипс и освободила мне всю стопу... Оказалось, что моя нога, неумело стянутая наложенным гипсом, начала мертветь, было уже предгангренозное состояния. Ступня была белая аж с зеленовато-синим отливом, пальцы уже совершенно ничего не чувствовали. Как я понимаю сейчас, моя мама спасла мне, как минимум, ногу...   Как тут не вспомнить анекдот: Сын спрашивает отца: "Папа, как пишется "херург" или "хирург"?" - "Если хороший, то через "и", а если плохой, то через "е"..."   Когда я начал вставать и перемещаться в своем панцире по комнате на костылях, пролежав горизонтально месяца два (садиться я не мог), со мной произошла совсем страшная вещь: я начал слепнуть... Происходило это буквально в течение одной недели. От 100%-го зрения я за это время дошел до минус двух с половиной диоптрий! Это было страшно: позавчера я мог читать книгу на расстоянии чуть ли не два метра, вчера это расстояние уменьшилось до метра, сегодня - до вытянутой руки... Я плакал, когда оставался один, было очень страшно. Когда сняли гипс и я пошел в школу, то был уже в очках. Одевал я их, правда, только на уроках, когда нужно было что-то читать с доски. Очень уж не хотелось терять своего "нормального" вида!   Недели через две после того, как мне сняли гипс, в середине декабря, я гулял с друзьями. Любимым нашим занятием было прицепиться крючком за борт грузовой машины и ехал на галошах по утрамбованному снегу на дороге (мы ходили в валенках с плотно одетыми галошами, чтобы не промочить ног). Это было похоже на сегодняшнее катание на водных лыжах.   И вот еду я за машиной, дело было уже после 9 вечера, и слышу мамин голос: "Игорь!" Я, конечно, быстренько за углом отцепляюсь от борта машины и, сломя голову, несусь домой, чтобы дома быть до маминого прихода. Прибежал, хватило ума быстренько раздеться и лечь в кровать, притворившись спящим. Спустя буквально минуту, входит мама и, подходит ко мне. Обман мой моментально раскрывается, хоть я пытался что-то невнятное лепетать. Мама говорит: "Ты первый раз вышел на улицу и тут же прицепился за машину. Ты же понимаешь, что ты еще слабый, тебе нужно беречься. Но за такой проступок я бы тебя и не наказала, а просто объяснила бы тебе, что ведешь себя неразумно. Но ты хотел меня обмануть, а это уже очень плохо. Вот хорошо, что ты уже разделся - поворачивайся на живот, получишь хорошего ремня!".   Так я отметил свой первый выход на улицу после почти четырехмесячного домашнего лазарета. Вообще, если признаться, лупили меня редко, но метко - всегда за дело.   Я домостроевец: я считаю, что мальчиков надо сечь - пусть привыкают к "ласковым" домашним наказаниям заранее, пока их всерьез не встретит жизнь своими неумолимыми "розгами". (Это я в шутку: своего сына я ни разу не тронул пальцем... Так что теория с практикой у меня расходятся)

Про школу

   Лайма - по-латышски означает "счастье"   Последний звонок. Через полчаса - последняя линейка, на которой нас будут поздравлять с окончанием школы...   Жил я рядом со школой, в соседнем доме. Не знаю уж зачем и почему, я вдруг решил сбегать домой и принести с собой на эту линейку свою собаку - карликового пинчера. Прибежал домой, схватил спортивный чемоданчик, которые были тогда в моде у молодежи, успел ножницами пробуравить несколько отверстий, засунул туда сопротивляющуюся собаку и помчался обратно в школу.   Перед линейкой мы в классе потешались над некоторыми трюками, которым я обучил Лайму, так звали мою собаку. Назвала ее так моя мама. Были мы с ней в Риге и однажды увидели, что мальчишки ведут собаку в сторону Даугавы. На шее собаки вместо ошейника была петля, завязанная из простой пеньковой веревки. Мама решила, что ее ведут топить, остановила ребят и купила у них собаку, дав каждому (было их человек пять) по 20 копеек на мороженое. Так мы обрели собаку, а собака - свое собачье счастье и в придачу - новое имя: по-латышски Лайма означает "счастье".   Когда настало время торжественной линейки, я засунул Лайму обратно в чемоданчик и встал в общий ряд. После быстрого официального поздравления перед нами выступила с речью директриса, Галина Александровна, которую за особую посадку головы с гордо вытаращенным наружу кадыком мы называли "Гусыня". "Гусыня" речь свою явно затянула. Лайме, видимо, уже стало не хватать воздуха или же просто стало страшно в темноте, она стала подвывать. Гусыня прервалась: "Кто принес собаку?!" - и она бросилась на звук по шеренге в мою сторону, но чемоданчик быстро по рукам за нашими спинами перенесся на другой край шеренги, туда же, естественно, перенесся и собачий вой. Но долго это продолжаться не могло: местоположение собаки было слишком легко вычисляемо. Тогда кто-то по-собачьи завыл, не открывая рта, за ним другой, третий... Торжественная линейка превратилась в какую-то псарню.   Гусыня разгневанной фурией умчалась куда-то, как ведьма на метле. Больше она не появлялась.   Нас пригласили за длинный стол, где был накрыт чай. Лайма была выпущена из чемодана и радостно ходила по рукам - она чужих не боялась. В чайных стаканах каким-то образом появилась кем-то незаметно принесенная водка, в которую для большей убедительности все подливали заварку из маленьких чайничков. Выпускной банкетик удался!

Про институт

   Болометр   Вы знаете, что такое болометр? Нет? Ну и я до сих пор не знаю, хотя рассказ пойдет как раз именно о нем.   В МАИ был у нас один замечательный добряк-преподаватель Александров (имени-отчества не помню, но чуть ли не Александр Александрович), который преподавал "Электротехнические приборы". Курс был второстепенный, поэтому по нему был только дифференцированный зачет (т.е. зачет с оценкой). Худшая оценка у Александрова была четверка. К нему ходили сдавать, что называется, на арапа: если чего не знаешь, он сам же тебе расскажет, а потом сам же тебе поставит пятерку. Получить у него четверку - это надо было сильно постараться!   Пошел и я сдавать, ничего не зная, а к тому же прихватив конспекты моего друга Славы Архангельского, про которого я уже писал. Достался мне билет: "Болометр". Для меня вся электро- и радиотехника всю жизнь были китайской грамотой: Болометр - это что? - прибор для измерения болонок, что ли?   Открываю под столом тетрадь, и нахожу на развернутой странице нарисованный агромадный перезревший огурец, если даже вообще не кабачок, у которого справа и слева, т.е. с концов, вставлено по электроду. И внизу подпись - "болометр". Ну, перерисовал я эту хреновину в масштабе один к одному, поскольку решил, что размер, видимо, существенен.   Теперь самое время сказать, что Слава Архангельский был большой хохмач. На самом деле, болометр это финтфюлечка размером поменьше обычного маленького стеклянного предохранителя. Вставляется она, эта штуковина, для регуляции силы тока. (Но я и этого не знал!)   Выхожу я к Александрову и с чувством гордой независимости кладу перед ним свой чудовищный чертеж. Он посмотрел, оторопел и спрашивает:   - А почему у вас на чертеже болометр такого размера?..   - Это в натуральную величину!   - Ну, может, вы мне еще чего-нибудь расскажете про этот прибор?   Вот те номер! Я-то жду, что он мне сейчас расскажет и поставит пятерку, а тут - на тебе: расскажи ему!   - А я больше ничего не знаю...   Бедняга-преподаватель потерял сначала даже дар речи, а потом робко, будто бы испугавшись сам, сказал мне:   - Я вам зачет поставить не могу... Вам придется подготовиться получше и придти еще раз... - Он по-моему, чуть не плакал от обиды или от оскорбления...   На пересдачу к нему я пришел полный раскаяния и реальных знаний. Пятерку я получил честную...   В конце этого же учебного года Александров умер. Злые языки говорили, что в последний год у него было два выдающихся события в жизни: во-первых, за 50 лет непорочной работы на ниве электротехнического образования он получил Орден Ленина, а во-вторых, поставил первую в своей жизни двойку...  

Про работу

   Почему я никогда не терял секретных документов   Свою дипломную работу я делал в п/я 577, который теперь, во времена "пост-гласности" и полной "недостроенной перестройки" переименовали в Особое Конструкторское Бюро имени С.А. Лавочкина. То, что это была сверхперезасекреченная организация. Не требует, видимо, пояснений, что там конструировалось тако-о-о-е...   Мой руководитель дипломной работы - хороший парень и неплохой инженер, Гена Тетеревов - брал для меня в первом отделе секретные тома, из которых я черпал необходимые знания. Почти все они (тома, конечно, а не знания) были не просто "секретно", а СС ОВ, что означало "Совершенно секретно. Особой важности". (Все время в голову лезет эта фраза из Стругацких: "Совершенно секретно - перед прочтением СЖЕЧЬ!")   Гена брал мне эти секретные книженции в Первом отделе, оставляя там под залог специальный вкладыш, а сам по пропуску, на котором стоял "вездеход" - всего-навсего спецзнак для прохода всюду на территории предприятия - шел в совершенно-совершенно секретный цех, который был дополнительно огорожен и особо охраняем. Там он работал обычно до посинения. Потом он приходил, забирал у меня книгу, сдавал ее в первый отдел, получал свой вкладыш, и шел в проходную, чтобы на служебном спецавтобусе доехать из Химок до ближайшего метро. (Возил наш заводской автобус до "Маяковки" с остановками на "Соколе" и у "Белорусской". Кстати, на автобусе же можно было приехать и утром на работу. Вот это и называется "заботой об людЯх"!)   Обычно в Первом отделе нужно было оставить пропуск, чтобы нельзя было выйти за пределы предприятия с документами. ("Враг - не дремлет!") У тех, у кого был "вездеход", при выходе через проходную требовалось еще и наличие вкладыша. Вот такая (извините за занудное объяснение) была система.   Так вот, Гена взял мне очередной "СС ОВ" и ушел в свой цех. Кончился рабочий день. Пять. Шесть. "Уж Герман близится, а полночи все нет". Позвонить в цех можно было только от начальника отдела по особому телефону, а тот уже ушел и запер свой кабинет - кругом же секреты! Я решаю запереть книгу в отдельский общий сейф, а Гене на его рабочем столе оставить записочку, после чего спокойно (но уже на перекладных, то-бишь на городском транспорте) еду домой.   Утром я узнаю следующее. Где-то около полуночи в Первом отделе наконец-то нашли невостребованный вкладыш. Чей? - Тетеревова! Звонок в органы (сами понимаете, в какие), там раскрутка: Тетеревов - Файнштейн (зам. нач. отдела) - Малев (нач. отдела). Их всех тепленьких вынимают из кроватей и в половине второго ночи в кагэбэшном "воронке" везут в Химки. Вскрывают опечатанную дверь. Начинают рыться в столах. Михаил Борисович Файнштейн - симпатичный такой хитрый лис, похожий на американского актера Джина Уилдера, видит на столе Тетеревова мою записку, читает ее и прячет незаметно в карман. Потом невинно и подходит к сейфу. Там он достает незаметно свои ключи, у которых на колечке прицеплена "печатку", которой опечатывают двери, секретные портфели и сейфы, и незаметно прижимает ее к заполненной пластилином ячейке у замка сейфа. Потом он с глубокомысленностью Шерлока Холмса изрекает: "А может, книга в сейфе? Я сам опечатывал его перед уходом в пять часов". Кагэбэшники бросаются к сейфу и... находят там секретный том! Главное - у Гены Тетеревова есть алиби: он не мог передать книгу врагу, так как сейф был опечатан в пять, а он ушел из цеха около восьми!   Оказывается, затраханный за рабочий день Гена забыл про вкладыш, а дремавший охранник (гордо называвшийся тогда "боец ВОХР", т.е. военизированной охраны) не заметил "вездехода" на пропуске, а потому и не потребовал вкладыша.   Нужно сказать, что мы потом славно отметили этот случай в каком-то местном "закусерии", выпив поллитровку на троих (включая Михаила Борисовича Файнштейна, который на это дело был весьма горазд). Оказывается, невинным героем всей этой истории оказался я: и книгу в сейф засунул, и записку Гене написал. Гена был страшно рад своему строгому административному выговору (вместо положенных лет пяти лагерей), а Михаил Борисович - простому выговору за то, что у него подчиненный такой разгильдяй...   Этот урок я запомнил на всю жизнь. С тех пор я ни разу не потерял и не оставил где-то по забывчивости ни одного секретного документа.     Удержите инженера...   Один мой очень хороший знакомый, которому я вполне доверяю, рассказал следующую историю. История эта неправдоподобно смешная, но... Дело в том, что одного из фигурантов истории - Главного инженера НИИ - я знал примерно в то время, о котором пойдет рассказ, но ничего подобного тогда о него не слышал.   Но, как говорится, за что купил, за то и продаю. Но если и придумано, то неплохо!   Главный инженер одного из московских оборонных НИИ послал в командировку в Горьковский филиал своего предприятия сотрудника по фамилии Захер. Шли ответственные испытания, неудача следовала за неудачей. Командировка посланного в Горький инженера затягивалась и затягивалась. А он был ключевой фигурой, без его личного участия попытки исправить ситуацию были обречены на провал...   Совершенно озверев от нескончаемой командировки, тот инженер непрестанно звонил начальству с требованием отозвать его в Москву. Потом он резко заявил, что уезжает без всякого разрешения сверху - у него дома ЧП.   Главный инженер послал в филиал телеграмму следующего содержанию:   "УДЕРЖИТЕ ИНЖЕНЕРА ЗАХЕР ЕЩЕ ХОТЯ БЫ НА НЕДЕЛЮ ТЧК" (Подпись: Главный инженер п/я такого-то)   В ответ он получил:   "УДЕРЖИМ ТЧК СООБЩИТЕ ФАМИЛИЮ ТЧК"   (Подпись: Начальник филиала п/я такого-то).     Вот, когда я поверил Ленину   В Америке мне посчастливилось поработать на фантастической фирме - "Квалкомм" (Qualcomm). Как я на нее попал, я уже писал.   Занимался я расчетами надежности наземных станций спутниковой телекоммуникационной системы "Глобальная Звезда" (Globalstar). (Да и чем еще я могу заниматься при моих знаниях радиотехники?). Встречен я был Главным конструктором системы не весьма приветливо: мы, мол, уже все давно начали делать, изменять все равно ничего не будем, а надежность мы уже обеспечили. Ну, мол, побалуйся, посчитай цифирьки.   Но я, наученный работой в советских почтовых ящиках, был нацелен на "практический выход". Анализируя надежность, я заметил, что инженеры используют одну резервную плату на каждые 5 рабочих. А таких однотипных рабочих съемных плат в приемной части аппаратуры было много десятков. (Не буду вдаваться в детали, поскольку они и не важны.) В результате фактическая надежность этой части аппаратуры была чрезмерно завышена. Я быстренько посчитал, что будет в случае, если использовать одну резервную плату на каждые 10 рабочих плат, на каждых 20 рабочих плат и т.д. Оказалось, что можно безболезненно для надежности системы использовать одну резервную плату на целую стойку аппаратуры, т.е. сэкономить на каждой наземной станции десятка полтора резервных плат. При общем числе наземных станций в систем это давало результирующий условный экономический эффект в несколько миллионов долларов. (Платы были страшно дорогими!)   С полученным результатом я пошел к Джиму Томпсону - Главному конструктору системы. Пришел я к нему рано утром, пока никакие совещания еще не начались и никто не успел придти к нему с текущими вопросами. По своей старой привычке, я все свои соображения изложил письменно. (В данном случае это имело еще и дополнительный смысл: при моем разговорном английском он мог бы не все и понять.)   Это был наш первый серьезный разговор. Джим внимательно прочитал мое объяснение, потом поназадавал мне вопросов, пока не убедился, что я прав. Заняло все не более получаса. Потом он сказал мне, чтобы я все то же самое объяснил его заму - Главному инженеру проекта. Тот оказался немного тугодумом, на него я затратил оставшееся время до ланча...   После ланча, я открыл, как всегда это делал после любого перерыва, е-мэйл и увидел циркулярное письмо, посланное от Джима всем участникам проекта: "С 12:00 сегодняшнего дня всем внести изменение в документацию: конфигурация системы изменена в соответствии с рекомендациями, которые сделал Игорь". Далее шло краткое объяснение технической стороны.   Я был потрясен оперативностью принятия решения. Вот когда я поверил в американскую деловитость, о которой так долго долдонили большевики! Прав-таки был "наш дорогой Ильич"!