Пенис-коктейль   Как я начал ездить по заграницам, - это отдельный рассказ. Начать хочется почему-то со смешного случая.   В 1969 году в Венеции состоялась очередная конференция ИФОРС, Международной Федерации обществ по исследованию операций. Я к тому времени стал вице-президентом Советского общества по исследованию операций (президентом был академик - тогда еще член-корреспондент - Никита Николаевич Моисеев). Честно говоря, это наше общество было тем еще "Роген унд Копытен": кроме председателя и "зиц-председателя", в нем не было больше ни одного функционирующего члена.

Мы были нужны не более, чем для некоего чичиковского представительства великой страны в Международной организации. Там нужна была "чисто общественная организация", вот они и получили!   Тем не менее, я был не только вице-президентом, но и официальным "Постоянным представителем Советского Союза в ИФОРС". А на этой конкретной конференции я был еще и членом Программного Комитета.   Конференция должна была состояться в конце июня, а где-то в середине июня эти буржуазные недоумки прислали мне приглашение приехать заранее, на два дня раньше для участия в собрании этого комитета.

 

Текст этой телеграммы в переводе следующий: ПОЖАЛУЙСТА, ОТВЕТЬТЕ НЕМЕДЛЕННО НА ПЕНИС-КОКТЕЙЛЬ ПРИГЛАШЕНИЕ подпись: РИВЕТТ.   Им бы догадаться, что дело не только в билетах и даже не в деньгах: раз Выездная Комиссия ЦК разрешила вылет, например, 23 июня, то советскому человеку невозможно был вылететь на два дня раньше. Да и визу Госкомитет по науке и технике запрашивал только за день перед отъездом, a выдавал вечером перед отлетом, если отлет был утром, а ежели отлет был вечером, то выдавали билет только утром того же дня. Почему - одному Богу известно, а за отсутствием такового - просто никому. Просто "так надо".Так вот, приглашение я получил из Англии от Председателя Программного Комитета Поля Риветта по телеграфу.   Эта телеграмма вот уже почти сорок лет висит у меня на стенке над письменным столом!   Видимо, кто-то из чересчур грамотных "почтанников" подправил непонятное Venice (Венеция) на понятное penice (пенис), хотя грамматически верно по-английски будет "penis", но звучит одинаково!   Что было с телеграммой - несколько позже.   Конечно, я вежливо ответил, что, мол, дела не пускают приехать раньше - такой я деловой! А на самом деле, советская делегация и поехала-то вообще с большим трудом. Уж к месту будет и про это рассказать.   Приходим мы все, а было нас человек семь, в ГКНТ часов в 10 утра. Вылет завтра утром. Встречаю я там одного своего знакомого: Михаила Михайловича Лопухина. Да, да, того самого Лопухина пра-пра-бабка которого Евдокия Лопухина - первая жена Петра Великого - "висит" в Третьяковке. Я Михаила Михайловича знал давно - в 1964 он, будучи начальником Управления Внешних Сношений (что бы это значило? Сношения не вовнутрь, а как-то "вне", мимо? может, себе же в карман?) дал добро на мою первую загранкомандировку. А сейчас он был главой делегации.   По наивности я спросил:   - Михал Михалыч, а вы тоже занимаетесь исследованием операций?   Он меня отвел в сторонку и сказал с обаятельной улыбкой:   - Игорь, а ты разве не знаешь, что я полковник КГБ?   Я разинул пасть и ... новость проглотил.   Ну, ждем-пождем, а виз для нас все нет. ГКНТэшники звонят в Итальянское Консульство, а там отвечают, что никаких приглашений у нас нет и никто из Италии заявку на наши визы не давал. Было уже около часу дня. Подошел ко мне Мих-Мих (как звали его все друзья за глаза) и сказал:"Игорь, у тебя полно друзей в ИФОРСе. Ты знаешь адрес Президента ИФОРСа Алека Ли?"   Я, естественно, знал, поскольку даже встречал его в Москве. (Возникают вопросы? Да-да. Конечно. Без разрешения "компетентных органов" это было бы невозможно, тем более, что я работал в сверхзасекреченном "ящике". Разрешали...)   - Пойдем-ка и пошлем Алеку Ли телеграмму с просьбой помочь с визой. - Говорит мне Мих-Мих.   - Михал Михалыч, но я не могу. Я должен спросить сначала институтского куратора КГБ...   - Не бойся, я все улажу.   - А вы напишите мне записочку в мой Первый отдел, на всякий случай, что я послал телеграмму по вашей просьбе?..   - Игорь, КГБ расписок не дает.   Мне все стало ясно. Пошли мы на Центральный Телеграф (благо все рядом), отправил я телеграмму в Монреаль, в штаб-квартиру Алека Ли. Я засомневался в целесообразности этого, поскольку в Монреале было уже 8 вечера, на что Мих-Мих сказал, что все будет хорошо.   Действительно, уже почти в 4 часа позвонили из Итальянского Консульства и сказали, что визы готовы... (Уже в Венеции я узнал, что секретарша Алека Ли срочно созвонилась со своим шефом, который, естественно, был уже в Венеции, тот обратился к председателю конференции м-ру Романо, который был какой-то шишкой в Минобороны Италии, тот позвонил в Рим в МИД, а там быстренько уладили вопрос с нашими визами!   Ну, а теперь пора еще раз вернуться к замечательной телеграмме. Пропускаю всю конференцию, которая проходила во Дворце Дожей, все красоты Венеции с ее затхлыми (да просто вонючими!), но очаровательными каналами, и перехожу сразу к заключительному банкету.   Меня как экзотическое животное посадили за стол "пердизиума". Более того, после пары-тройки "генеральских" тостов мне предоставили слово. Английский мой был даже хуже, чем сейчас. (Это не кокетство - раньше я языком упорно занимался, а сейчас только забываю, хотя и живу в Калифорнии.)   Первым делом я пообещал, что моя речь будет предельно короткой. Я поблагодарил Программный Комитет за персональное приглашение на коктейль-партию, но сказал, что не приехал, потому что был в растерянности: что бы это значило. Я достал телеграмму, дал ее всем верхним чинам, с которыми сидел за столом - Президенту ИФОРС, председателю конференции, председателю программного комитета и др. Прочитав телеграмму, все они стали буквально кататься по столу в судорогах смеха. Зал зашумел с просьбой прочитать телеграмму, на что Алек Ли ответил, что прочесть вслух это нельзя, это нужно видеть. Телеграмма была спущена в зал и пошла от стола к столу. Картина напоминала "бегущую волну" на стадионе: публика за одним столом ложилась в хохоте, передавала телеграмму на следующий стол, там ложились в хохоте, прочитав, и так далее.   Мои международные позиции окрепли после этого эпизода фантастически.   Кстати, в целом я занял у зала больше времени, чем любой из ораторов: столов было штук 20, не меньше, а хохотали они по очереди.  


ПРО МОИХ ДЕТЕЙ

   "Опять сегодня Никита глупости говорил..."   Таня, моя дочка, была детсадовским ребенком. Начинала она с яслей, куда ходить просто не хотела и подолгу плакала, когда я ее туда отводил. Но потом к саду она уже вошла во вкус социального общения.   Был у нее в садике друг, которого звали Никита. Как я понимаю, Таня и Никита были самыми гиперактивными детьми, что их и сближало: они были большими друзьями. Дома не прекращались рассказы о том, что сделал Никита, что сказал Никита, как наказали Никиту...   Годы шли шестидесятые. Руководил страной Никита Сергеевич Хрущев, человек, любивший повыступать, повещать, хотя Цицероном и не был. Его выступления (как впрочем, и выступления других наших лидеров после него) частенько становились объектами шуток и анекдотов.   И вот однажды везу я Таню в троллейбусе из детского сада домой. Она все время без умолку о чем-то мне рассказывает. А голосок у нее, надо сказать, был пронзительный. Однажды в зоопарке около носорожьего загона, отделенного от внешнего мира толстенным непробиваемым стеклом, она закричала мне: "Папа, папа! Смотри - носорог!". Бедное животное вскочило и стало в ужасе метаться по своему вольерчику, оглушенное тоненьким, как свисток, детским голоском.   Так вот, с такими вокальными данными Таня вдруг громко на весь троллейбус произносит:   - Папа, а сегодня Никита, как всегда, такие глупости говорил!   Можете представить, как прыснул в троллейбусе народ. Хохот продолжался до следующей остановки...  

ПРО СЕБЯ

   Кто же я?   Сейчас появилось много борцов-героев с бывшим коммунистическим режимом в бывшем Советском Союзе. В такую тогу рядиться модно. Появилась плеяда борцов с коммунизмом наподобие тех поздних большевиков, которые вдруг оказались активными борцами с царизмом. Одним словом, дерьмократ на дерьмократе сидит и дерьмократом погоняет...   И проверить трудно: А кем же ты был на самом деле?   Должен сразу сознаться, что никаким борцом я лично никогда не был. Как и многим другим, мне далеко не все нравилось, но на амбразуру я не ложился. А поначалу был даже весьма примерным пионерчиком и комсомальчиком.   Точнее всего будет сказать, что я жил с фигой в кармане. Я ни за что и ни с чем не боролся.   Конечно, Павлик Морозов симпатий у меня не вызывал никогда, мне даже было жаль этого зазомбированного ребенка. А вот Александр Матросов - был для меня настоящим героем, когда я учился в начальных классах школы, хотя я и не понимал, зачем нужно было закрывать амбразуру именно грудью. Зою Космодемьянскую героиней я не считал, поскольку не понимал смысла поджога крестьянских домов, в которых жили наши же русские люди, но все равно было очень жалко девушку...   А вообще жили мы в те мрачные временя совершенно по-человечески: и пили, и гуляли, и веселились, и в футбол гоняли, и девочек своих целовали по подъездам... Словом, все было, как было бы и при треклятом царизме. При этом, сидя на кухоньке, поругивали власти, держали кукиш в кармане, но не более того.   Были, конечно, и Солженицыны, и Сахаровы. Честь им и хвала, но негоже всем подряд сейчас ставить себя чуть ли не в один ряд с ними ...   Сейчас, оглядываясь назад, могу сказать, что для меня одним из самых (чуть ли не единственным) омерзительным фактом тех времен был антисемитизм. В каком-то смысле это коснулось и меня лично, поскольку большинство моих друзей были евреями. Однако я четко понимаю,что сопереживать и переживать - это вещи совершенно разные.   Особенно бурно антисемитизм разыгрался в последние годы сталинского правления, когда было сфабриковано "дело врачей-евреев". (А ведь именно в такой формулировке и шло освещение этого "процесса" в советской прессе!)   Я переживал за друзей. Илью Гольберга, серебряного медалиста, имевшего уже к окончанию школы публикации, а также поддержку самого Константина Симонова, не взяли в Литинститут, что загнало его на четыре года в полярную морскую авиацию. Золотого медалиста Мишу Липкинда после окончания мединститута (с "красным дипломом", заметьте) не взяли в аспирантуру, а послали фельдшером в одно из сел Якутии. Лене Мурзе отказали в приеме на Физфак МГУ (мать еврейка), а в МФТИ приняли только благодаря случайному вмешательству Петра Капицы: тот увидел груду дипломов, которые Леня завоевал на Московских Олимпиадах по физике и математике и прекратил экзаменационное издевательство, повелев Леню принять (а властью он обладал неограниченной!).   Миновала меня чаша сия - не мне она предназначалась... Но след остался: стал я с тех пор анти-антисемитом.   Помню, шли мы с Леней Мурзой после его провала в МГУ, и он мне говорил: "А может, это правильно? Ведь если евреи хотели отравить Сталина..." Мне это было непонятно. Я ему возражал, простым аргументом: "Ну, даже если это так, то ты-то здесь при чем?!"   Тема Сталина заслуживает особого рассмотрения. Конечно, нас, детей военных лет, культ Сталина не мог не задеть. Ведь даже там, где взрослые понимали, что к чему, дети оставались в неведении, подверженные воздействию "детских партийных организаций". Мозги начали работать только к девятому-десятому классам школы.   Нам, мне и моим школьным друзьям, исключительно повезло: у нас были удивительные учителя, но о них будет особый разговор.   Вот вам ярки пример: я подарил в 1952 году знакомой девушке на день рождения... собрание сочинений Сталина! Вот за это мне, действительно, сейчас почти стыдно - уж таким-то идиотом можно было бы в семнадцать лет и не быть!   Пример того, как "промывали нам мозги" и зомбировали с детства - приведенная школьная грамота... Ну, разве это не идолопоклонство? Ну, кончил мальчик шестой класс, но при чем здесь "вожди пролетариата"?   Когда Сталин умер, "народная печаль" была чрезмерна. Действительно, бабки причитали: "А как же теперь жить-то будем?" У нас на всех лекциях в институте были минуты молчания, настроение нагнеталось.   Но помню, вышел я уже вечером из института и пошел к метро "Сокол". Была мерзкая мартовская погода: какая-то оттепель с заморозками, мокрый снег, превращавшийся в ледяные колючки. Кругом шли угрюмые люди. Но вот какие-то парни с девушками шли навстречу и о чем-то оживленно говорили, смеялись. Я помню, что я будто очнулся: "А жизнь-то продолжается!" На душе стало легко.   Правда, поперся я в Колонный Зал "прощаться с телом". Но по пути, моя девушка - позже моя жена - прыгая с крыши одноэтажного дома (а лезли буквально по домам!) где-то в районе Трубной площади, подвернула ногу, и мы повернули обратно. Ее тело мне было дороже сталинского...   Власти устроили ту еще Ходынку! Сколько сотен людей затоптали в неуправляемых потоках народа, сдерживаемых милицией и войсками! До сих пор удивляюсь, сколько же во мне было (а может, и осталось) бараньего: почему, если все, то и я туда же?   Потом мне очень нравился появившийся тогда полу-анекдот: "Ленин умер, Сталин умер, да и мне что-то нездоровится..."   Но это потом, а тогда, по горячим следам, все воспринималось все же достаточно трагически. Будучи редактором курсовой стенгазеты, я выпустил по своей инициативе номер, посвященный годовщине смерти Сталина. Меня вызвали в партбюро факультета и разъяснили, что "сверху" спущена рекомендация годовщину не отмечать. Все время я колебался невпопад с линией партии!   Завершило все письмо Хрущева. Я сейчас понимаю, что лучшие атеисты получаются из тех, кто раньше истово верили, а потом вдруг разочаровались. Теперь я понимаю печенками, что в некотором смысле Сталин был хуже Гитлера: Гитлер убивал врагов, а Сталин убивал своих.   А потом я встретил многих, кто непосредственно пострадал от сталинских репрессий и просто шизофренической подозрительности, возведенной в ранг государственной политики. Но об это отдельно. Отдельно о каждом случае...       Тетрадка N2  

ПРО ДЕТСТВО

   Как собака сделала из меня человека   Я хочу рассказать вам о "Подхалиме", как звали ребята собаку, постоянно вертевшуюся у столовой нашего пионерского лагеря. Замечу, что в пионерлагере я был первый и единственный раз, и не потому, что мне это не нравилось и, конечно же, не из-за "политических убеждений", как любят теперь привирать многие из бывших "молчаливых борцов с тоталитаризмом", а просто потому, что в лагерь пионерский было попасть гораздо труднее, чем в трудовой...   Итак, около нашей лагерной столовой постоянно вертелась беспородная сука с отвисшими едва ли не до земли сосцами. Она была вечно голодна - отбросы и объедки съедала столовская обслуга сама, время было тяжелое. А бедолаге-собаке, которой щенков надо было кормить, почти ничего не перепадало...   Мы обычно выносили малюсенькие объедочки и давали ей. Принимала она пищу от нас со страшным самоуничижением: сгибалась кренделем, прижимала уши и хвост и ходила в таком скрюченном состоянии кругами. За это ту суку мы и прозвали мужским именем "подхалим". Брошенную ей еду, собака резко хватала на лету, как чайка, и неслась прочь, будто боясь, что кто-то у нее ее отнимет.   Однажды во время одного такого кормления "Подхалима" кто-то подначил всех ребят ту несчастную собаку догнать и почему-то излупить прутьями. Все мы заранее запаслись прутьями, и как только собака схватила брошенный ей кусок и метнулась в сторону, мы гурьбой помчались за ней. Собака неслась от преследователей прочь из лагеря, в сторону леса, а мы мчались за ней. Я был длинноног и быстр, вскоре мы - я и собака - оторвались ото всех, оставшись вдвоем, и неслись уже по лесной тропинке. В азарте погони, а может, потому, что собака была истощена и слаба, я ее догнал и на бегу начал лупить прутом в каком-то безумном исступлении...   "Подхалим" прижалась к земле, замерла, а потом перевернулась кверху брюхом, как бы сдаваясь на милость победителя... Я остановился, как вкопанный. Я увидел грустные, по-человечьи выразительные собачьи глаза... Меня охватила какая-то паника, раскаяние, в общем, что-то ужасное. Я бросился на землю и в истерике зарыдал. Мне было мучительно стыдно, больно, тошно...   И вдруг я почувствовал, как теплый ласковый язычок лижет мою соленую от слез щеку. Собака при этом поскуливала, будто жалея меня. Я ее обнял, и мы еще долго плакали вместе - я навзрыд, а она, слегка поскуливая. И она продолжала слизывать мои слезы своим шершавым язычком...   С тех пор во мне живет удивительное чувство сострадания к "меньшим нашим братьям", взращенное на большом чувстве вины за тот мерзкий поступок.   Вот так собака сделала из меня человека...  

ПРО ШКОЛУ

   Художественное самообразование   В школе я учился в сталинские времена. Мы, как и многие взрослые, ничего не знали об истинной жизни в стране. О многих из запретов, чаще всего негласных, мы узнавали, только нарушив их и получив за это по шее.   Начну с рассказа о наших музыкальных увлечениях. Когда я учился в последних классах, подпольно в моде были буги-вуги, запрещенные официально. Официально на школьных вечерах можно было танцевать только "бальные" танцы типа падекатр и падепатинер (до сих пор не знаю, что это такое и как правильно пишется!). Буги-вуги умельцы (а учился я в мужской школе) умудрялись танцевать вдвоем на учительском стуле, поставленном на учительский стол! Остальные хором пели:   "Выдь на поле ты,   Сена накоси,   Получишь трудодни   В колхозе Сан-Луи!"   Чтобы было понятно, что не все кончалось бесследно, расскажу об одном невинном случае. На школьном вечере был объявлен номер: "Исполняется пионерская песенка "У дороги чибис"!" Вышли шестеро. Трое пели, один "лабал" на фоно, в котором между струнами и молоточками была проложена газета, другой исполнял партию саксофона на расческе, обернутой папиросной бумагой, а третий - "выдавал" головокружительные брейки на ударном инструменте - венском стуле с фанерным днищем! Чем кончилось? Комсомольскими выговорами всему ансамблю... Было это в 49-м или 50-м году, одним словом, еще при живом "отце родном".   Но ведь это ничто по сравнению с тем, что произошло в соседней школе имени Зои и Шуры Космодемьянских примерно в то же время: двух мальчиков-девятиклассников посадили на 10 лет без права переписки за создание "Нового Комсомола", в коий входило человек пять... Что такое "10 лет без права переписки" объяснять не надо: это обычно была просто "вышка"...   Но вернемся к менее трагическим событиям, которые были в нашей школе.   По-моему, это было уже чуть позже окончания школы, т.е. после 1952, когда в Зале Чайковского впервые в Союзе исполнялась "Рапсодия в стиле блюз" Джорджа Гершвина. Слово "блюз" было тоже из разряда запрещенных советской музыкально-моральной цензурой, поэтому билетов было почти не достать... Многие из "стиляг" были сильно разочарованы: ожидался какой-то умопомрачительный джаз.   Я, воспитанный на "классической классике" был ошарашен очень необычной музыкой, а впоследствии Гершвин стал одним из моих любимейших композиторов.   Одно из первых послевоенных исполнений "Болеро" Мориса Равеля прошумело из-за того, что приехавший французский дирижер никак не мог найти подходящего музыканта для очень важной в этой вещи партии ударника. Такового он нашел только в джазовом оркестре гостиницы "Советской" - это был известный в Москве джазовый ударник Лаци Олах. Я на концерт не попал, но говорят, что играя на сцене Большого Зала Консерватории, Лаци Олах по привычке, исполняя серьезную классическую партию, жонглировал барабанными палочками, подбрасывая и ловя их, не сбиваясь с ритма...   В школе же мы познакомились не только с азами музыки, но и с современной живописью и настоящей поэзией. По домашним альбомам с репродукциями из коллекции сына известного тогда журналиста-"деревенщика" Ефима Дороша, мы получили представление о фактически запрещенном тогда искусстве французских импрессионистов... Нынешнему молодому поколению, наверное, трудно представить, какую "антисоветскую опасность" представляли собой Моне, Дега, Гоген и Ван Гог! А ведь эти сокровища в то время хранились в запасниках...   А сын одного из работников "Литгазеты" принес "Аналогию поэзии ХХ века" выпуска середины 1920-х - поэтический сборник, в котором мы впервые прочли "декадентские" стихи Гумилева, Ахматовой, Пастернака, Эренбурга, Белого, Бальмонта, Хлебникова, Крученых...   Хорошо, что все это нам запрещали! Ведь как сладок и памятен тот запретный плод! А вот то, что "проходили", в голове застряло слабее. Хотя, конечно, "мой дядя самых честных правил..." и "достаю из широких штанин..."  

ПРО ИНСТИТУТ

   Почему я оказался в МАИ   Когда я заканчивал среднюю школу, я ничего не представлял о своем будущем. Идти на Физтех, где в это время был первый набор, я побоялся - не потяну. Журналистика в МГУ имела конкурс 23 человека на место - тоже страшно... Химию я ненавидел. Физику побаивался... Об инженерном деле имел самые общие и весьма размытые представления. Учитель истории, Александр Акимович, подталкивал меня идти в Литинститут имени Горького "на поэзию". У меня были уже в восьмом классе неплохие стишки, некоторые из которых нравятся мне даже и сейчас, но я всерьез стихотворчество в качестве профессии никогда не рассматривал. Ну, что это за профессия - "поэт"? Да и можно ли научиться писать стихи? Как я тогда в девятом классе написал:   Да какой же я поэт, к чертям собачьим!   ................................   Занимаюсь просто иногда стихописачеством:   Непрожеванные мысли на бумаги - ляп!   После переписываю начисто -   Перышко бумагу пачкает, скуля.   ...............................   Может, если постараться, стану рядовым поэтом.   Заработаю стихами на манто жене.   Но, по-моему, (не знаю, правильно ли это?),   Все ж стране нужней обычный инженер.   Как нетрудно заметить, "делал я под Маяковского". Но вернемся от формы стиха к его содержанию: было нечто высказано, а потом я и последовал этому своему высказыванию.   Дело было так. После выпускного вчера в соседней женской школе мы пробазарили всю ночь, выпили, конечно, хотя и вполне в меру, сходили с девочками на Красную Площадь, а где-то около восьми утра мой школьный друг, Слава Архангельский сказал, что идет на собеседование в МАИ. Были мы оба золотые медалисты и удачного собеседования было достаточно для зачисления в институт. МАИ казался мне вполне заслуживающим внимания - всего несколько остановок на троллейбусе от дома, да к тому же, как известно, кто-то за компанию даже удавился... Чем я хуже?   Спросил я своего друга, на какой факультет он собирается. Оказалось, на радиотехнический. И конкурс там высокий (значит, не самый плохой факультет).   Слава Архангельский, действительно, интересовался радиотехникой, много уже тогда читал по своей будущей специальности, собирал какие-то детекторные приемнички. Замечу сразу, что впоследствии он стал одним из ведущих конструкторов в ракетном приборостроении. Вообще, на курсе из 350 человек он был, по всеобщему мнению, светлейшая голова.   Ну, радиотехнический - так радиотехнический! "Голос Америки" и Би-Би-Си слушал, ручки у приемника крутил, значит, радио люблю... Авиационный? Ну, "первым делом, первым делом, самолеты, ну, а девушки, а девушки потом!" И какая вообще разница, куда?   Пришли мы на собеседование почти раньше всех, получается, что прямиком с Красной Площади. Наступила вскоре и моя очередь. Как я потом выяснил, попал я "на зубок" к тогдашнему декану факультета. Собеседование шло весьма гладко, как мне казалось.   - Почему вы решили поступать в Авиационный институт?   - У меня отец связан с авиацией... Он работает в Академии Жуковского,   Отец у меня действительно преподавал электротехнику в Академии Жуковского, но к авиации, кроме этого, никакого отношения не имел.   - Значит, потомственная профессия?   - Вроде того...   Видимо, было естественным, поступая на что-то об этом "что-то" хоть что-то знать, что и привело к дополнительным вопросам.   - Когда и кто совершил первый полет на самолете?   - Можайский в ... (называю дату наобум)   - Так... А кто и когда изобрел радио?   - Попов в ... (называю дату наобум)   - Так, так... А по какой траектории полетит бомба, сброшенная с самолета, летящего горизонтально и с постоянной скоростью?!   Ожидаемый ответ был: "По параболе", но золотой медалист на этот вопрос сказал:   - Ну, это надо подумать...   В ответ на такое заявление - только недоуменный взгляд экзаменатора.   А дело было в том, что в десятом классе у нас вел физмат кружок выпускник нашей школы тогдашний старшекурсник Физико-технического факультета МГУ Иридий Квасников. (Наградили же Квасниковы-родители своего сынка причудливым "менделеевским" именем!) На этом кружке Иридий преподнес нам основы интегро-дифференциального исчисления (в терминах "дельт") и одним из детальнейше разобранных примеров было именно падение бомбы (а не идеальной материальной точки!): тут и меняющееся с приближением к Земле притяжение, и сопротивление воздуха, зависящее от скорости, и прочие никому не нужные "прибамбасы". Не помню, но, возможно, он и пример-то этот давал, чтобы показать, сколько факторов в принципе участвует в реальной задаче, но что почти все это на практике чушь собачья - достаточно знать параболу...   Одним словом, когда минут через двадцать я пришел к столу с моим решением, экзаменатор внимательно просмотрел мое решение, а потом пошел его кому-то показывать. Вернувшись, он меня отпустил.   Когда я вышел, толпа страждущих и все еще ждущих решения своей судьбы, набросилась на меня:   - Что спрашивали? Что отвечал?   Я рассказал вопросы вместе со своими ответами. Оказалось, что Можайский у меня летал, когда был лет пяти от роду, а Попов изобрел радио несколькими годами позже своей благополучной профессорской кончины...   Я был в полном нокауте. Хотя могу теперь сказать, что назвать полетом тот прыжок в длину на несколько метров, который совершила летательная конструкция Можайского, вряд ли можно назвать вообще полетом. А профессор А.С. Попов изобрел радио только по мнению советской исторической науки: весь остальной мир почему-то считает изобретателем оного макаронника Маркони.   Впрочем, история моя имеет счастливый конец: на следующий день я нашел свою фамилию в списке зачисленных. Так я на практике усвоил, что если уж пудрить мозги, то делать это надо очень уверенно!  

ПРО РАБОТУ

   Первая работа   Моим первым начальником был Исаак Михайлович Малёв, "Исачок", как его звали друзья в глаза, а подчиненные за глаза. Не знаю почему, но почему-то он меня полюбил и очень помог осознать себя. Он научил меня всегда излагать все мысли на бумаге: "Если хочешь, чтобы тебя поняли - пиши объяснительные записки. Я прочитаю их, когда мне будет удобно, я могу их перечитать, если нужно. Да и вообще, часто, когда напишешь на бумаге, то самому становится видно, что и говорить-то было не о чем!"   Еще один урок он преподнес нам всем - тогда молодым и "рвавшимся в бой". Почти половину времени мы проводили на полигоне на Балхаше, где была наша пусковая площадка. Возвращаясь в Москву, мы, естественно, расслаблялись. Терялся жизненный тонус.   Исаак Михайлович однажды собрал нас всех и прочитал переводную статью из какого-то секретного (то бишь, ворованного) американского военного журнала о том, что американцы сделали стенд-имитатор для отработки самонаводящихся ракет класса "земля-воздух". "Вот нам бы такой!" - загорелись все сразу.   Малёв поддержал наш энтузиазм. Работа закипела! В отделе запахло канифолью и жжеными проводами. Те, кто уезжал на полигон, продолжали и там работать над своей частью проекта. Больше года мы увлеченно работали над стендом, перевыполняли план, получали квартальные премии за это - и сделали его!   И вот однажды я побывал в одном смежном НИИ, где увидел... стенд такого же типа, как сделали мы, но намного лучше: над проектом работал большой коллектив на протяжении не одного года. Я тут же примчался к Малёву и рассказал ему об этом.   - Игорь, я знал об этом стенде с самого начала... Он работал уже тогда, когда мы только начали свою разработку. Но я решил, что вам, чтобы не спиться на полигоне и не сдохнуть от тоски здесь в Москве, нужна настоящая работа. Да, наш стенд хуже того, который ты видел, но я горжусь вами, что вы смогли его сделать самостоятельно и так быстро!     Как я попал на работу в QUALCOMM   Работая в фирме SOTAS в Виржинии, получаю я однажды электронное письмо от моего американского друга Марка Каминского. Замечу, что знал я Марка по имени еще в России - однажды "протолкнул" в журнале "Техническая кибернетика" его статью, зарубленную одним авторитетны членом редколлегии. А мне статья понравилась, и я ее вставил в очередной номер, написав положительную рецензию. Своя рука - владыка! Ведь я был Ответственным секретарем журнала.   Но очно познакомился я с Марком уже только в США.   Переадресованный мне Марком е-mail был со странным текстом: некая телекоммуникационная фирма в Сан-Диего ищет "прикладного математика широкого профиля с развитым здравым смыслом". Марк еще пошутил: "Может, вы им и нужны?" Ну, они шутят, дай и я пошучу. Отвечаю типа: "Насчет своей квалификации судить не берусь - почитайте мое резюме. А вот здравого смысла - хоть отбавляй, могу поделиться". Послал свой е-mail - и забыл.   Прошло недели три: звонок из Сан-Диего. Одним словом, телефонное интервью, после которого получаю приглашение приехать на официальное собеседование. Немного попереживал, что еду в какую-то военно-морскую деревню, но собрался и поехал.   Полетел я туда, захватив парочку только что "испеченных" новых книг по надежности (одна - Справочник, а вторая - в соавторстве с Б.В. Гнеденко, обе изданы в известнейшем американском издательстве "John Wiley & Sons").   Прилетел. Сел в такси и поехал черти куда в глухомань! (Не понимал тогда, что Сан-Диего - изумительный город, кстати, шестой по величине в США, а та самая глухомань даже в условиях райского города называлась La Jolla, что означает по-испански "Жемчужина"!) Устроился в гостинице через дорогу от фирмы, в которую приехал, и утром пошел на собеседование.   С одним поговорил, вижу - ни уха, ни рыла не вяжет... Со вторым поговорил, вернее, помолчал, тот мне рассказал про то, какой замечательный город Сан-Диего. Третий был похож на нашего кагэбэшника - задаст вопрос, я отвечу, а он молчит... Вынуждает меня говорить отсебятину. Я это быстро усек и прибегнул к той же тактике: он спросит, я односложно отвечу и молчу. Разговорил его и даже понял, что его интересует.   Правда, на один вопрос я ответил весьма развернуто.   - А правда, что в Москве по улицам ходят медведи?   - Истинная правда! В Москве медведей на улицах бегает даже больше, чем крокодилов ползает по Нью-Йоркским улицам! (Тогда ходили байки про аллигаторов, живущих в городской канализации.)   Оказалось, что это был Франклин Антонио, второе лицо в компании. Но я об этом не знал и даже слегка удивлялся, что за странное мне устроили собеседование.   Тут приходит четвертый, чтобы взять меня на официальный ланч-интервью. (У американцев бытует мнение, что за какой-то вшивый ланч можно кого угодно "купить". Не понимают, товарищи, что мы - особенно по пьянке - можем их и хорошим ресторанным обедом накормить без всяких с их стороны обязательств в наш адрес.) Франклин говорит пришедшему:   - Поговори с доктором Ушаковым, он тебе должен показаться интересным.   Пошли мы в местный ресторанчик прямо на фирме: что-то вроде директорской столовой по нашим понятиям. Мой последний интервьюер - Арне Мортенсен, один из 150 вице-президентов компании. (Да-да! Их одно время даже было не 150, а 167! Ну, прямо как собак нерезаных!)   Арне оказался очень приветливым и интеллигентным человеком. (Кстати, мы с ним по-настоящему подружились и поддерживаем тесные контакты до сих по, хотя он и переехал в Сиэттл.)   Во время ланча Арне спрашивает меня:   - Приходилось ли вам иметь дело со спутниковыми телекоммуникационными системами?   - Вот с такими? - Спрашиваю я, а сам при этом лезу в дипломат за своей книжкой, в которой, как я помнил, где-то была картинка подобной системы с перекрывающимися зонами действия. Достаю книгу и... совершенно случайно открываю на той самой странице, где находится нужный мне рисунок! Далее - сцена из "Ревизора"... Причем я и сам был изумлен не менее моего собеседника!   Повезло! Хотя, как говаривал Суворов: "Везение, везение... А когда же умение?!"  

ВСТРЕЧИ С ТИТАНАМИ

   Первая встреча с Борисом Владимировичем Гнеденко   Моя вторая работа была у Якова Михайловича Сорина в отделе надежности.   В один из летних дней, Сорин объявил в отделе, что к нам едет... сам Гнеденко! (Отдел к тому времени разросся - было уже человек десять.) Я был отряжен на встречу академика и должен был ждать его на лестнице, чтобы провести почетного гостя в кабинет к начальнику отдела. Я представлял Бориса Владимировича этаким бородатым Карлом Марксом, возможно, лысым, непременно в очках, а может быть, даже с палочкой. Ведь как-никак, а живой классик!   Стою, стою... Скучаю. Никакого карлы-марлы не появилось. Вот только один какой-то относительно молодой светловолосый очкарик через две ступеньки взбежал по лестнице и, промчавшись мимо меня, скрылся за дверью. Какой-то несерьезный, в распахнутом пиджаке и в светлой рубашке с расстегнутым воротом. Стою я, стою... Вдруг выскакивает в коридор Яков Михайлович и говорит: "Иди скорее, Гнеденко уже пришел!"   Вхожу я в отдел и вижу, что тот самый вполне еще молодой человек, пробегавший мимо меня, и есть знаменитый Гнеденко! (Да ведь ему и было-то тогда всего 49 лет!)   Второй раз он пришел в окружении двух своих верных "оруженосцев": Александра Дмитриевича Соловьева и Юрия Константиновича Беляева. Как много сделала эта уникальная команда для развития советской школы надежности! А их личный вклад в эту область прикладной математики невозможно переоценить.   Так и началась моя долгая - через всю мою жизнь - дружба со всеми тремя российскими титанами теории надежности. Они стали научными консультантами отдела, потом мы все вместе - Сорин, Гнеденко, Соловьев, Беляев и я - стали консультантами по надежности в Госстандарте, в котором служба надежности только еще зарождалась. Потом стали консультантами в созданном Я.М. Сориным и Б.В. Гнеденко Кабинете надежности при Политехническом музее...   И конечно, особое место в моей жизни заняла многолетняя дружба с Борисом Владимировичем - теплая, искренняя и глубокая, несмотря на значительную разницу в возрасте...     Встреча с гением   Вряд ли кто усомнится, что Андрей Николаевич Колмогоров был не только величайшим российским математиком прошлого века, но и одним из крупнейших математиков России всех времен. Почти все согласятся, что он был, возможно, и крупнейшим математиком в мире в ХХ веке. Его имя стоит в истории теории вероятностей наравне с именами Эйлера и Бернулли, Лапласа и Гаусса, Паскаля и Маркова.   Поэтому не написать про знакомство с Андреем Николаевичем я просто не могу. Мне не посчастливилось знать его близко, но те немногие встречи, которые мне были подарены судьбой, я опишу.   В 1963 в Тбилиси состоялась Международная конференция по теории вероятностей и статистике. Мой друг, Юра - извините, Юрий Константинович - Беляев предложил мне поехать на конференцию с группой сотрудников МГУ. Я уже и командировку оформил и билеты МГУшные друзья мне купили вместе с ними, а приглашения у меня нет! А без приглашения - не поедешь...   Тогда Юра успокоил меня и сказал, что достанет мне приглашение. Он был аспирантом Андрея Николаевича, поэтому смог придти попросить приглашение для меня у самого Колмогорова. Колмогоров сказал, что, к сожалению, у него не осталось приглашений... Но он тут же нашелся: "Я могу отдать свое - меня, надеюсь, пропустят без приглашения".   Так я стал обладателем уникального приглашения с написанным на нем именем Колмогорова! (Не сохранил, дурья голова!)   Сели мы в поезд, у нас было отдельное купе. Вдруг, минут через 15 после отправления врывается в купе достаточно пожилой человек, хотя и в прекрасной спортивной форме - поджарый, загорелый, волосы всклокочены. Он начинает громко возмущаться:   - Кто это догадался купить мне билет в вагон СВ?   Один из молодых университетских ребят признался, что он покупал все билеты и хотел для Андрея Николаевича сделать получше.   - Где ваш билет? Вот и давайте мне его, а сами пойдете спать в ваше СВ!   Так Колмогоров появился в нашем купе. Когда первое наше смущение прошло, он втянул всех нас в общий разговор. Ехали мы, кажется, почти двое суток, чуть меньше. Рассказы Колмогорова всегда были насыщены понятными описаниями сложных и далеко не таких уж понятных вещей. Он рассказывал и про свои путешествия на исследовательском бриге "Товарищ", где он экспериментально подтвердил свою хорошо теперь известную в гидродинамике теорию неподвижного слоя. И про то, как метод Монте-Карло был применен при строительстве Ингурской ГЭС при перекрытии реки; и про многое другое. У меня не хватило ума записать все по свежим следам.   Помню, кто-то спросил:   - Андрей Николаевич, а как так получается, что почти все ваши математические результаты отличаются тем, что они имеют практическое приложение?   Ответ Колмогорова я запомнил на всю жизнь:   - Я формулирую задачу в строгих математических терминах, предугадываю нужный результат, а потом начинаю решение с двух концов. Таким образом, я оставляю только те допущения, которые не противоречат физическим свойствам ожидаемого решения. Если же решать задачу обычным образом, "с начала", то всегда есть соблазн сделать такие допущения, которые приведут к весьма элегантному, но в то же время и столь же бесполезному решению.   Когда началась конференция, на которой отмечали 60-летие Колмогорова, выступал с пленарным докладом кто-то из американцев. (Не Уильям ли Феллер? Не помню.) Он сказал примерно следующее:   - Всем нам известны результаты Колмогорова в теории вероятностей, математической статистике, теории множеств, небесной механике, гидродинамике, лингвистике... Многие из нас на Западе думают, что Колмогоров, как личность, не существует, что есть коллектив ученых под таким псевдонимом, как, например, известная французская группа "Бурбаки". Однако теперь каждый может убедиться, что Колмогоров существует: вот он сидит перед нами!"   У меня сохранилась книга Андрея Николаевича с дарственной подписью. Но об этом будет написано в одной из следующих тетрадок...     Советник Сальвадора Альенде   В 1969 году на конференции ИФОРСа в Венеции Рассел Акофф много мне рассказывал о своем друге - легендарном эксцентрике в жизни и прекрасном ученом-кибернетике в науке - Стаффорде Бире. Жил Бир в Англии, под Лондоном.   И вот в 1970 меня посылают в Англию на курсы менеджеров при фирме ICL (по тем временам, английский аналог американской фирмы IBM). У меня появляется возможность встретиться с Биром. Я пишу письмо Акоффу и прошу его попросить Бира встретиться со мною в любом удобном для того месте. Акофф связывается с Биром, рекомендует меня ему и договаривается, что я могу приехать и навестить Бира, когда буду в Англии.   Кстати, эти два человека еще тогда изобрели "полу-электронную почту": они посылали по почте друг дружке кассету от диктофона с записанным письмом и со всей предысторией данной переписки. Это было так же удобно, как теперь с емейлом: получаешь письмо, а в нем, помимо нового письма, содержится и вся предыдущая переписка по этому же вопросу.   Приехав в Англию, я созвонился с Биром. Он жил относительно недалеко от Лондона. Мы договорились, на каком поезде я приеду. Он сказал, что будет стоять на платформе с раскрытым зонтом даже если не будет дождя, описал мне свою внешность: карла-марлова борода и темная, хотя уже и не бурная шевелюра.   Когда я приехал на нужную станцию, Стаффорд узнал меня первым. Зонт у него раскрыт не был: он объяснил мне, что захотел сам меня угадать, а уж зонт был заготовлен на всякий случай.   Он повел меня пешком через лесочек к себе домой. Машин этот всемирно известный кибернетик не признавал! Дом у него был оборудован всяческими кибернетическими прибамбасами - у него в дополнение к блестящей голове были золотые руки хорошего мастерового. Вспоминается, как, войдя к себе в кабинет, он хлопнул в ладоши, и от звука зажглась лампа в виде большого прозрачного глобуса. По всему дому была налажена селекторная связь: из любой комнаты можно было связаться по встроенному в стене микрофону со всеми остальными комнатами сразу. Это, конечно, облегчало поиск жены в многокомнатном доме. Было много еще чего интересного, но я уж теперь не припомню.   Потом мы со Стаффордом довольно бурно переписывались - он был из тех людей, которые отвечают на письма и сами пишут довольно неформально. Он написал мне, как он был советником у Сальвадора Альенде. Когда он уехал в отпуск, как раз и произошел путч. Бир писал, что если бы путч застал его в Чили, он бы умер с автоматом в руках рядом с Альенде.   У меня, к сожалению, сохранилось только одно письмо Стаффорда, уже 1976 года, т.е. написанное уже шесть лет спустя после нашего знакомства.   Вот выдержки из него.   "Дорогой Игорь!   Извини за причиненное неудобство. Я не ответил сразу, потому что связывался со своим издателем, чтобы он прислал тебе мою новую книгу "Platform for Change".

................................

   Ты тепло пишешь о книге, но боюсь, что ты еще не дочитал ее до конца, а история моей работы в Чили как раз в конце книги. Я очень хочу, чтобы эта моя работа стала известна в Советском Союзе. Спасибо за теплые слова о моем друге и товарище - Сальвадоре Альенде. Я был как раз с ним, когда он вернулся из Москвы... Мне кажется, что я понимаю, почему он не получил финансовой помощи, за которой ехал - но ЕСЛИ БЫ он ее получил! Мы смогли бы остановить американцев, и все заработало бы хорошо, я уверяю тебя.

..................................

   Поезжай мирно на свою дачу, мой дорогой друг: будь счастлив. Я сейчас в моем малюсеньком коттедже и тоже счастлив, хотя душа моя страдает за судьбу человечества. Это груз на моем сердце.   Love + peace.   Stafford.   P.S.Пожалуйста, напиши мне о своих впечатлениях о моей чилийской истории, когда дочитаешь книгу до конца".

* * *

   Сам Стаффорд Бир продал дом в Англии и пожертвовал все свои средства в пользу демократической Чили. После этого от него ушла разгневанная жена. Сам он сначала перебрался в маленький загородный дом (подешевле), а затем и вовсе переехал в Канаду, где жизнь дешевле, чем в Англии. Я получил от него еще одно письмо из Канады с новым адресом. Несколько раз писал ему, но ответа не получил. Потом я узнал, что он был тяжело болен.   От коллег я лишь недавно узнал, что Стаффорд умер в Торонто в 2002 году.   Кстати, сам Рассел Акофф, познакомивший меня с Биром, работал советником по планированию в Индии, когда Джавахарлал Неру разрабатывал свой первый пятилетний план развития страны. Интересно, что Неру взял советником американского профессора, а не кого-то из советских идеологов планирования, правда? Нужно заметить, что в свое время Акоффа в Америке предавали анафеме за то, что он был приверженцем долгосрочного "скользящего" планирования для больших корпораций. Впрочем, чуть позже Министр обороны США Роберт Макнамара внедрил свое "программно-целевое планирование", что коренным образом поменяло отношение американского бизнеса и правительственных учреждений к вопросам планирования.  

ИНТЕРЕСНЫЕ ЭПИЗОДЫ

   Нет, нет! Все было добровольно   Работал я тогда в НИИ АА у Владимира Сергеевича Семенихина начальником Теоретического отдела. Отдел у нас был весьма своеобразный: никаких своих специальных задач - работа на подхвате у других подразделений. Ни дать ни взять - должность "умного еврея при губернаторе".   Какой же год был на дворе? Ах, да - "юбилейный"! Помните: духи "запах Ильича", мыло "по Ленинским местам", трехспальная кровать "Ленин с нами"? Конечно же, это был 1970 год, а мне было тогда уже 35 годков.   Спустили на наш институт очень ответственный проект: разработка информационно-вычислительного центра ЦК КПСС! Вызывает меня Владимир Сергеевич и говорит:   - Игорь, я решил назначить тебя официальным Научным Консультантом по нашей части проекта - информационно-вычислительной системе "Союз". Научный Консультант по системе "Международные отношения" - академик Виктор Михайлович Глушков, а по системе "Принятие решений" - членкор Гермоген Сергеевич Поспелов...   Такая вот компания у меня была - аж мороз по коже продрал. Я бодро в шутливом тоне отвечаю:   - Как беспартийный большевик готов выполнить любое задание партии!.   Владимир Сергеевич взметнул на меня глаза, молча потянулся к телефону и слышу:   - Игорь, зайди ко мне да захвати с собой ваших партийных чернил.   Звонил он секретарю парткома института Игорю Андреевичу Тихомолову (а партком у нас был аж на правах райкома!). Опустив трубку на рычаг, Семенихин говорит мне:   - Представляешь, эти  до сих пор все документы пишут фиолетовыми чернилами, потому что ими писал Ленин! Как же мы вычислительную технику-то внедрять будем? Ведь Ленин и на пишмашинке не печатал!   Пришел Тихомолов этаким бобчинским-добчинским, бочком, бочком к Генеральному конструктору.... Семенихин молча взял непроливашку с фиолетовыми чернилами и школьную ручку и начал что-то скрести на листе бумаги. Кончив, протянул лист Тихомолову со словами:   - Вторую рекомендацию Игорю напишешь сам, а третью попроси кого-нибудь.   Так все было решено. Сознаюсь, в партию мне не хотелось (избегал неоднократно), но корчить сейчас из себя борца за какие-то принципы тоже не хочу.   Моя ситуация была похожа на ситуация Галилея (да простят меня за сравнение!), про которого Евгений Евтушенко написал: "Он знал, что вертится Земля, но у него была семья".

* * *

   Помню, однажды ко мне, проездом откуда-то домой в Харьков, зашел Гера Богословский, мой друг еще с полигонных времен. Был он угрюм, молча достал бутылку водки, какую-то завернутую закуску... Я спросил, в чем дело. Он ответил, что сначала надо выпить. Выпили по полстакана, после чего он сказал почти дрожащим голосом: "Я вступил в партию..." Он объяснил, что поступает в какую-то военную академию, куда, естественно, беспартийным путь заказан.   Так вот, сознаюсь, у меня таких переживаний не было. Ну, не хотелось, но трагедий я не устраивал.   Но это еще не конец истории моего "членовредительства".   Приехал я на так называемую "комиссию старых большевиков", которая в те времена всегда была обязательным этапом перед процедурой приема на бюро райкома. Старым большевикам было все едино: хошь белякам головы рубить, хошь красным ордена на грудь цеплять - они в вперемешку штамповали рекомендации бюро райкома к приему в партию, либо к исключению из оной. Замечу, что райком был не простой, а почти "золотой": тот самый Бауманский, к которому был прикреплен весь кремлевский партийный генералитет.   Передо мной рассматривалось дело футболиста "Локомотива" Моргунова (был такой известный на весь Союз защитник-костолом). Дело вела какая-то членша бюро райкома, противненькая административная бабенка.   - Кем вы работаете?   - Футболистом!   - А пишете, что рабочий?   - А что же это - не работа? Я так "пашу", как вам и не снилось!   - Ну, а где вы деньги поучаете?   - У Бещева в кабинете?   - Это кто такой?   - Знать бы надо - Министр транспорта!   - Как в кабинете?!   - А так... В конвертике.   - Нет, мы вас не можем рекомендовать на бюро райкома... Вы не рабочий... И к тому же, как же вы будете партвзносы платить и конвертика?   - Да кто вы такие? Про вас в Уставе партии и слова не написано. Самозванцы, вот вы кто!   - Товарищ Моргунов, я бы вас попросила...   - А плевать я хотел на вашу комиссию! Меня "Локомотив" рекомендовал в партию! Я и без вашей рекомендации обойдусь!   Он по-пролетарски стукнул кулаком (нет, кулачищем!) по столу и вышел из комнаты, хлопнув дверью.   Следующим на очереди был я. Сознаюсь, пример Моргунова меня вдохновил: все же пролетариат - это пролетариат, даже если он ни дня нигде не работал!   - Товарищ Ушаков, вот вы доктор наук, профессор, начальник отдела, по заграницам болтаетесь (так и сказала, мать-ее-перемать!)... Зачем вам в партию вступать?   - Вы вопрос неправильно ставите. Мне, действительно, незачем. Но я вступаю не "зачем", а "почему". А на это ответ в моем заявлении". ... Нашла, как говорится, "коза на камень"!..   -Товарищ Ушаков, что же это вы в заявлении написали: "Устав и Программу партии разделяю?" Это же неправильно! Так не пишут.   - Ну, дайте мне образец, я перепишу, мне не трудно.   - А образцов заявления не бывает! Нужно писать от души!   - А я так и написал... - Я все больше и больше понимал футболиста Моргунова - словом, "кипит наш разум возмущенный..""   - А разве вы не знаете, что наш Ильич боролся с "разделистами"-меньшевиками, которые, как и вы, "разделяли Устав и Программу"?   - Да Ленин просто боролся с меньшевиками... Если бы они признавали, то он бы разделял...   - Товарищи старые большевики! Он пытается интерпретировать политическую позицию нашего Ильича!!! Я считаю, что товарищ Ушаков еще не созрел для приема в партию!   Я не Моргунов, кулаком не стучал, а просто встал, чтобы уйти, хотя меня за полу пиджака и дергал представитель моей парторганизации Юра Лещенко, кстати, мой аспирант...   Старые большевики, все как один, шашки наголо - и единогласно за недопущение меня на бюро райкома.   Но... Что случилось?! Как в песне Галича "гражданка Парамонова" стала меняться в цвете лица: красная... бордовая... фиолетовая... И голос помягчал:   - Товарищи старые большевики, в деле товарища Ушакова находится важная бумага... Это личная рекомендация члена бюро нашего райкома партии академика Семенихина... Вы все, конечно, знаете академика Семенихина. Так вот он пишет, что товарищ Ушаков замечательный советский ученый, он ведет огромную общественную работу... Знаете, до заседания бюро осталось еще два дня, товарищ Ушаков успеет подготовиться и достойно выступить на бюро райкома... Кто за то, чтобы рекомендовать товарища Ушакова на бюро райкома?..   Снова взметнулись в небо буденовские клинки на этот раз единогласно за меня...   Мы с Юрой после этой экзекуции пошли по соседству в пивную в Сокольниках и славненько надрались, пия пиво с водочкой.   А в институте на следующий день я пошел "пожалиться" к Семенихину. Он услышав обо всем долго смеялся, а потом, посерьезнев, сказал: "Тебе повезло. Это был еще не самый глупый представитель бюро райкома".     На самом бюро райкома все шло, как по маслу. Моргунова приняли не моргнув глазом (он опять шел непосредственно передо мной). На вопрос были ли к нему замечания на комиссии, он ответил бодро по-пролетарски "нет". Потом наступила моя очередь.   - Да, были, - ответил я на аналогичный же (видимо, стандартный процедурный) вопрос со всей мощью гнилой интеллигентской глупости.   - Какие замечания? - спрашивает меня усталый и даже чем-то симпатичный секретарь райкома.   - Я неправильно написал заявление...   Секретарь райкома читает мое заявление вслух и в конце замечает:   - А по-моему все нормально... Что здесь не так?   - Надо было написать "признаю", а товарищ Ушаков написал "разделяю"... - Проверещала председательша комиссии.   - Ну, а какая принципиальная разница?..   - Но ведь наш Ильич...   Не дав ей договорить, секретарь райкома вернул мне заявление со словами: - - Вам не трудно переписать это заявление? Будьте добры...   Мне понравилось, что все было сделано даже как-то артистически: напомнило мне реплику Семенихина по поводу  фиолетовых чернил. Переписал. Опять секретарь райкома спрашивает:   -Ну, какие есть предложения?   Тут буквально, как черт из табакерки, со своего места вскакивает "гражданка Парамонова" и формулирует:   - Товарищ Ушаков не совсем уверенно отвечал на некоторые вопросы по истории партии. Я рекомендую направить его в Университет марксизма-ленинизма!   И тут произошло то, за что я просто зауважал секретаря райкома:   - Да стоит ли? Заучим мы товарища Ушакова. Он без того доктор и профессор. Пусть продолжает спокойно работать!   Так я получил свой "One way ticket", как я всегда называл партбилет - билет в одну сторону.

***

   Сознаюсь, мне в жизни везло. Я и в партии многих весьма порядочных людей встречал, и в КГБ. Сволочей везде много, и чем выше - тем больше. Но и наверху попадались светлые личности.  

СТУДЕНТЫ-АСПИРАНТЫ

   Кандидатская   Следуя совету своего первого начальника - Исаака Михайловича Малёва, я все идеи, как бы они мелки не казались, записывал, а все отчеты писал с такой степенью отточенности, что их в виде статей потом без доработки принимали в научно-технические журналы. Одним словом, за два года работы в Отделе надежности у Якова Михайловича Сорина я сляпал кандидатскую диссертацию.   Писал я ее урывками дома, а жили мы тогда в одной из комнат трехкомнатной квартиры, а в других двух комнатах - еще две семьи. Почти как в песне Высоцкого, но получше: не на "тридцать восемь комнаток всего одна уборная", а только на три. Писал я диссертацию в ванной (слава богу, не совмещенной) в перерывах между соседскими помывками.   Завершал я свою работу, когда дочке было уже около четырех лет, и она мне на самом деле помогала: при методе "ре-кле" (то бишь "резать-клеить") нужно было приклеивать кусочки текста в определенном порядке на основу - газетный лист. Это и была ее работа. На разложенные на полу газетные полосочки она, высунов язычок, аккуратненько приляпывала вырезки из моих статей. Оказывается она помнит об этом до сих пор!   После перепечатки моего опуса, я с талмудом почти на 300 страниц явился с трепетом пред очи Якова Борисовича Шора, который вместе с Гнеденко опекал меня все это время. Показать свой труд Гнеденко - такого у меня и в мыслях не могло быть!   Я попросил Шора быть моим научным руководителем. Он взял рукопись и пообещал ее просмотреть. При нашей следующей встрече он сказал: "У вас готовая работа. Никакой руководитель вам не нужен. Я согласен быть вторым оппонентом, а хорошего первого оппонента я вам обещаю обеспечить". Через пару дней я узнал, что он попросил быть моим первым оппонентом Бориса Владимировича Гнеденко!   Так я и защищал кандидатскую диссертацию с двумя оппонентами докторами. ВАК я прошел меньше, чем за месяц.   Много лет позже, уже будучи в Америке, я гулял по Вашингтону с Борисом Владимировичем и сказал ему , что сожалею, что не являюсь его формальным учеником, на что он ответил: "Ну, вы у меня своеобразный уникум: я ни у кого не был оппонентом и на кандидатской, и на докторской диссертации, кроме вас! Кроме того, я-то вас своим учеником считаю."     "Есть ли жизнь на Марсе..."   При писании мемуаров, наверное, у всех возникает бессознательный соблазн показать себя этаким образцом. Но от памяти, на самом деле, никуда не убежишь - она все равно догонит... и добавит!   Вот мне и захотелось рассказать об эпизоде, над которым можно вроде и посмеяться, а можно и... Впрочем не буду оправдываться.   Для технаря я защитился довольно рано, если учесть, что я работал, а не учился в аспирантуре. И вот совсем еще неоперившегося кандидата приглашают оппонировать сразу на двух кандидатских диссертациях в Киев, в Высшее инженерное радиотехническое училище ПВО. Подзащитными были мои хорошие друзья и коллеги, с которыми я был связан по общим техническим разработкам - Михаил Ластовченко и Сергей Сенецкий.   Я оппонировал впервые в жизни! Волнений, не скрою, было очень много. Я взял с собой рукописные копии отзывов (машинописные были секретными, пришлось делать "открытые" шпаргалки) с разметками пауз и с выделенными основными пунктами.   Но самое главное, почему я волновался - первым оппонентом по обеим диссертациям был член-корреспондент Николай Пантелеймонович Бусленко. Это была моя первая встреча с ним, после которой судьба свела нас надолго вместе по работе и по преподаванию на Физтехе.   Головной организацией у обоих подзащитных так же был один и тот же Институт Приборостроения, или НИИ ПС, который в народе расшифровывался, как НИИ Половых Сношений. Оттуда на защиту ехал официальный представитель, тоже мой хороший знакомый - Леня Матвеев.   Такая организация защиты была вызвана очень простым обстоятельством: все три главных действующих лица - москвичи, и, назначив одних и тех же людей на обе диссертации, Училище экономило на железнодорожных билетах.   По рангу Николай Пантелеймонович ехал, конечно, в СВ, а мы с Леней - в купе, где, кроме нас, никого больше не было. Леня был очень заводной и общительный парень, а посему уже через несколько минут после отправления он уже открывал откуда-то появившуюся бутылку водки, разливая ее в стоявшие на столе чайные стаканы. Леня был постарше меня, воробей, как говорится, стреляный, он понимал мое волнение, и всячески помогал мне снять стресс.   Снимая стресс, мы, выпили всю бутылку. Показалось мало... Предусмотрительный Леня, понимая, что у нас не будет времени на покупку в Киеве бутылки на обратный путь, запасся еще одной бутылкой. Усидели мы и ее, и я заснул мертвецким сном...   Минут через пятнадцать, не больше, как мне показалось, Леня трясет меня за плечо и говорит:   - Вставай, приехали!   - Куда приехали?...   - В Киев.   - В какой Киев?..   И только тут до меня доходит сквозь тяжелое похмелье, что у нас с утра выступления на Ученом Совете, а я помятый и вдребезину пьяный... А в окно уже стучат встречающие адъюнкты. Я вскакиваю, тут же падаю опять на полку, все же встаю, натягиваю брюки, рубашку, завязываю непослушными руками галстук и понуро бреду за Леней...   Встречает нас на перроне (ну, не нас, а Бусленко, конечно) прямо-таки почетный караул: зам. начальника училища по науке и оба соискателя. Около вокзала уже стоит военный "виллис"...   В актовом зале все готово к первой защите: от трибуны до противоположной стенки вдоль сцены натянуты металлические тросики для плакатов. Нас сажают на первый ряд. Я почти что ничего не соображаю: в глазах все плывет, я, даже сидя на стуле, порываюсь упасть, но все же удерживаюсь...   Сидящий рядом со мной Бусленко просит кого-то из младших офицеров принести ему стакан воды, чтобы запить таблетку перед выступлением. (У него уже тогда барахлило сердце.) Ему приносят, он запивает таблетку и почти полный стакан возвращает...   О, с каким бы удовольствием я вырвал из рук того офицера этот стакан! У меня во рту все пересохло и бушевал буквально пожар! Но...   Начался доклад. Соискатель браво, по-военному докладывал. Я полез за своими записками, но к своему ужасу обнаружил, что читать их не могу: строчки наезжали друг на друга, игриво плясали, а, переходя с конца одной строки на другую, я полностью терял ориентацию на странице. Стал внимательно слушать доклад, чтобы вспомнить, что же я написал в отзыве. Но соискатель барабанил словами, как дьячок на паперти, в монотонной, быстрой и невыразительной речи разобрать ничего было невозможно...   Он очень ловко передвигал плакаты по натянутому тросику, как хорошая хозяйка развешивает белье после стирки. Вот заполнен ряд у стены, потом он начинает так же сдвигать плакат за плакатом на следующем тросе... В результате вся сцена была завешена четырьмя или пятью рядами плакатов.   "Доклад окончен!" - сообщает адъюнкт, бодро уложившийся ровно в отведенные тридцать минут и ни секундой больше! Дальше все идет по процедуре.   Наступает очередь первого оппонента. Бусленко встает, идет своей обычной молодцеватой походкой, подходит к "развешанному белью", быстро ныряет под плакаты и выныривает уже около трибуны.   Как всегда, Николая Пантелеймоновича слушать было интересно. Я же слушал его, жадно впитывая каждое слово, и уже к середине мой собственный отзыв выплыл в моем сознании из хмельного тумана.   Настала и моя очередь. Я также, стараясь идти бодро, подошел к плакатам, смело нырнул под них, от резкого наклона у меня закружилась голова, но я смело продолжал путь... Когда я, наконец... вынырнул из-под плакатов обратно в зал - все дружно засмеялись: за мной ходила слава великого хохмача.   Это как раз было время, когда гремела "Карнавальная ночь", а сценка, в которой Сергей Филиппов появлялся примерно в таком же виде, в каком находился я, была одной из самых ярких. Помните? Пьяный лектор выходит на трибуну и заявляет: "Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе - науке неизвестно". Потом он говорит что-то вроде того: "Когда вы смотрите на ночное небо, то вы видите "три звездочки" или "четыре звездочки", а лучше, конечно, пять звёздочек"...   Со второй попытки я все же успешно добрался до трибуны и, опираясь на нее обеими руками, как это делают профессиональные лекторы, начал свое выступление. Трибуна была очень кстати - она помогала мне стоять, не качаясь, на бесчувственных ногах,   Поскольку вся моя информация о диссертации на тот момент ограничивалась услышанным во время выступления первого оппонента да какими-то обрывками из собственного отзыва, всплывавшими в непослушной памяти, я почти все время поддерживал мнение первого оппонента и во многом повторял то, что он говорил. Но мобилизация сил и сознания в ответственные моменты жизни всегда меня выручала. Я даже хорошо протрезвел, говорил, как потом рассказывали, с огоньком и даже острил.   Одним словом, я не ударил лицом в паркетный пол... А ведь рассказывают, что один украинский академик, выйдя на трибуну, оппонируя диссертацию, успел сказать "З-з-заслуживает..." и рухнул, замертво вместе с трибуной, которая не удержала его. Защита, конечно, была сорвана...   А я устоял, а ко второй защите вообще был свеженький, как огурчик.   Помню, потом меня еще спрашивал после защиты мой подзащитный:   - Ты что, докторскую собрался защищать?   - Это почему?   - Да ты так Николая Пантелеймоновича "облизывал", будто готовил почву, чтобы пригласить его себе в оппоненты...   Кстати, он оказался почти прав - ВЦ Минобороны, которым руководил Бусленко, был головной организацией по моей докторской.

 

ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

   Как убивали негра и кое о чем еще   Однажды я был направлен как член какого-то комитета по стандартизации в области надежности в Соединенные Штаты, в Вашингтон на совещание МЭК - Международной Электротехнической Комиссии. Делегация советская была весьма представительная: несколько директоров отраслевых институтов (с любовницами, оформленными в качестве переводчиц), какие-то чинуши из Госстандарта, а также две темные лошадки, оказавшиеся сотрудниками КГБ. Узнал о них я еще в Москве: куратор нашего института "засветил" их мне, чтобы я невзначай "не отчебучил ничего", как пел Высоцкий. А с куратором, которого звали, скажем, Валера. ( Ну, а зачем вам его фамилия? Герои невидимого фронта не нуждаются в рекламе.)   , у меня были очень хорошие отношения, но как и почему - это в другой раз.   Одним словом, среди всех этих темных лошадок я оказался белой вороной: и дело понимал, и по-аглицки калякал кое-как. Чтобы не было подозрений, что я кокетничаю в части языка, сообщаю, что сейчас, прожив почти полтора десятка лет в США, я не владею языком настолько, чтобы понимать американские фильмы. Так что и тогдашний уровень мой оставлял желать лучшего. Тем не менее, сексапильные девочки-"переводчицы" были - в смысле языка - на голову ниже меня.   Мой рабочий день протекал так. Сидел я обычно рядом с главой делегации и пересказывал ему то, что понял сам (а это было не очень-то густо!). Потом по каждой фазе работы нужно было голосовать: я говорил главе делегации, в чем суть, а иногда и подсказывал, за что голосовать. (Имя у меня в "административно-научных" кругах тогда уже было.)   Жили мы в гостинице "Вашингтон Шератон", где в каждом номере встретили нас ярко-оранжевые листовочки, на которых на английском с одной и на французском с другой стороны было написано, что Вашингтон является самой преступной столицей в мире, что дверь в номер нельзя открывать незнакомым людям, что после пяти вечера по улицам лучше не ходить, что в северо-западный район (негритянский) лучше не попадать и днем, что в верхнем внешнем кармане пиджака или рубашки желательно иметь десятидолларовую бумажку, чтобы откупиться, если вас начнет щекотать ножичком уличный бандит... И такого на целую плотно напечатанную страничку! Честно говоря, то, что было написано на той страничке больше походило на советскую пропаганду: вот, мол, как живут в мире капитала. Во всю эту белиберду даже как-то не верилось.   Я был один, вне дружно пьющего коллектива капитанов советской индустрии, поэтому от совсем нечего делать однажды в первый или во второй день где-то около половины шестого, когда было совсем светло (дело происходило в середине мая) вышел на улицу, но решил никуда от отеля не отходить, стоял около "парадного подъезда"...   Не прошло и пяти-десяти минут, как через витринное стекло рядом с парадной входной дверью вылетел негр, ловко, как обезьяна, прыгнувшая с ветки, очутился на своих двоих и рванул в сторону, слава богу, не в мою. Тут же следом через образовавшуюся дыру в окне, скалившуюся осколками стекла, как акульими зубами, хорошо сгруппировавшись пролетел в красивом кульбите человек в светлом костюме, ловко (не хуже негра!) твердо встал на обе ноги, и как в американском кино, держа пистолет двумя руками, сделал пару выстрелов в убегавшего. Тот, как подкошенный, упал. Тут я обратил внимание, что светлый костюм стрелявшего стал пятнами темнеть: пролетая сквозь разбитое стекло, агент ФБР весь изрезался... Спустя какое-то время (свидетелю подобных событий чрезвычайно трудно ориентироваться во времени), из двери вывели второго негра уже в наручниках. По тротуару стекала довольно бурным ручейком кровь убитого (ФБР учат стрелять на поражение - так меньше хлопот с либеральным американским судом: приговор приводится в исполнение прямо на месте преступления .) За эти, как мне казалось, считанные минуты у входа в гостиницу оказалась полицейская машина, в которую затолкнули пойманного негра, а в это же время в машину скорой помощи затаскивали носилки с трупом убитого негра, покрытого белой простыней...   Поверил тогда я в "советскую пропаганду" в американском исполнении! Вошел я в отель, решив по такому случаю выпить в баре, хотя обычно такой роскоши за границей себе не позволял. И там-то я увидел весь цвет советской околонаучной интеллигенции, уже порозовевшей от принятого. Я заказал что-то и подсел к "своим". Конечно же, я им рассказал про происшествие. Мало кто поверил, а посему решили пойти посмотреть. Делали это не спеша - ведь не все еще было допито...   Когда вышли, то я почувствовал себя прямо таки обманщиком: никакой крови, только свежевымытый тротуар, никакого разбитого окна, только мастеровой завершающий какие-то действа с целехоньким окном... "Наши" были разочарованы, мне так и не поверили, а я был изумлен, с какой скоростью все было сделано...   И вот тут-то трое записных алкоголиков, начавших пить еще в самолете, решили пойти прогуляться по вечернему городу. (Из них хорошо помню лишь Степаниди, директор одного из известных московских НИИ.) Я искренне за них перепугался - вечером да еще пьяные. И пошел на действо, которое может быть гневно заклеймено русскими постсоветскими демократами. Я сказал: "Подождите меня, я переобуюсь и пойду с вами". Они согласились, тем более, что языковая поддержка в чужом городе не помешает.   Один из кагэбэшнков жил через дверь от меня. Я постучал, он открыл дверь, стоя в одних трусах. Я ему сказал, что трое из делегации собираются идти гулять по городу. Он даже не успел удивиться, откуда мне известно, что обращаться нужно именно к нему. Буквально через минуту он одетый уже вышел в коридор. Когда мы вышли из лифта, он пошел первым. При приближении к группе, я его обогнал и бодрым голосом сказал:   - Ну, что пошли?   Подошедший следом кагэбэшник, как бы удивленно спросил:   - И куда же это вы собрались?   Степаниди, как глава делегации и одновременно ее алкогольный "главарь", ответил:   - А погулять!..   - Нет, никуда вы не пойдете.   - А вы кто такой, чтобы нам указания давать?   - Я тот, кто может вас завтра отправить самолетом в Москву, после чего вы никогда ни в какую заграницу больше не попадете!   На этом диалог закончился, и слегка протрезвевшие делегаты побрели по своим номерам.   Этот эпизод сыграл решающую роль в поднятии моей репутации в глазах наших "поводырей". Еще в Москве, готовясь к поездке, я спросил у нашего институтского куратора Валеры, можно ли мне продлить пребывание в США на три дня и съездить в Филадельфию, чтобы встретиться со своими коллегами Расселом Акоффом и Томом Саати, книги которых я переводил на русский. Валера взял книги, чтобы показать своему начальству и спросить разрешения для меня. Разрешение было дано! (Я уже был провереный-перепроверенный: сколько раз был в капстранах, а ни разу не сбежал.) Правда, было сказано, что окончательно решать надо на месте с главой делегации и с посольским "офицером по безопасности".   Вместо главы делегации я поговорил с главным кагэбэшником делегации и, естественно, получил его добро.   Офицер по безопасности, коему вместо пароля я должен был передать привет то ли от какого-то Николая Николаевича, то ли от Петра Петровича, сказал мне: "Конечно, конечно, поезжайте. И чем скорее вы отсюда исчезнете, тем лучше: мне забот будет меньше. Это ужасный город!"   Уехал я рано утром в последний день работы комиссии, когда остались какие-то чисто процедурные вопросы.   В Филадельфии все было крайне интересно. Акофф пригласил меня прочитать лекцию в Пеннсильванском университете. Прочитал я что-то вроде "Развитие кибернетики в Советском Союзе". Заняло все это чуть больше часа даже с ответами на вопросы. После лекции дают мне в конвертике гонорар. Я естественно, не считая, кладу конвертик в карман пиджака.   Подходит Акофф и спрашивает, почему я не пересчитал деньги. Я достаю конверт и, не вынимая купюр, считаю их уголки.   -Двадцать.   - Как двадцать?! - Он берет конверт, вынимает деньги и пересчитывает двадцать... но 20-долларовых бумажек! - Все о'кей, четыреста!   - Четыреста долларов?!   - Да. А чем ты удивлен?   - Но ведь это слишком много!   - А вот Норберт Винер всего за 40-минутную лекцию получил 600 долларов.   - Но я же не Винер!..   - Ну, вот ты и получил не 600, а только 400!   Потом я узнал, что в американских университетах плановое финансирование. Если бы они не израсходовали отпущенных денег по статье "приглашенные лекторы", им бы срезали этот фонд на следующий год!   Но пора вернуться к последней фазе заседания комиссии. Обо всем этом я узнал, когда наша делегация встретилась уже в Москве в ГКНТ для подписания отчета. Глава делегации, как коршун, налетел на меня:   - Как вы нас подвели, Игорь Алексеевич!   - Каким образом?   - В последний день за что-то голосовали. Я по привычке проголосовал "зa". Но оказалось, что голосовали за то, что следующее заседание комиссии состоится в Тель-Авиве... Вот и получилось, что проголосовали единогласно!   А дело было в том, что голосовали сначала "великие державы", а потом все остальные сателлиты и прихлебатели в алфавитном порядке. Когда СССР проголосовал "за", то все наши сателлиты - немцы, чехи, румыны, болгары и прочие братья-славяне и не славяне автоматом проштамповали советское решение!   Вот по такой хитрой цепочке иногда развивается жизненный сюжет, ну, впрямь тебе Агата Кристи: друг КГБэшник "засветил" мне своего коллегу в делегации в делегации вместо переводчиц оказались любовницы начальников при мне убили негра три пьяных советских командировочных собрались погулять по ночному Вашингтону я взбудоражил главного КГБешника делегации, который пресек это мероприятие в знак благодарности он благословил продление мне командировки на три дня я уехал на день раньше в Филадельфию глава делегации, оставшись без какой-никакой языковой поддержки, поддержал Израиль как страну проведения следующего заседания комиссии по терминологии...   А ведь тогда израильские сионисты наравне с американскими империалистами были нашими лучшими врагами! Советская делегация, естественно, не поехала на следующее заседание той самой Международной комиссии.    

ПРО МОИХ ДЕТЕЙ

   Вы когда-нибудь писали чернилами?   Когда Тане, моей дочке, было года два, она заболела стоматитом: сами понимаете, ясли, куда мы ее отдали, поскольку все работали, не были лучшим местом для взращивания здорового ребенка. К тому же, жена моя оказалась в долговременном туберкулезном санатории, так что дочка была целиком на моих руках: утром отвезти в ясли, после работы забрать, потом нянькаться, читать книжки... Конечно, без тещи я бы, наверное, не выжил: она готовила и много проводила времени с внучкой, так что я даже успевал урывками писать кандидатскую...   Жили мы тогда, как и все, скученно и дружно. В трехкомнатной квартире жило три семьи. Одну из комнат занимали мы - теща, тесть, моя жена, я, моя маленькая дочка и взрослая 18-летняя сестра жены. Площадь комнаты была 18,3 кв.м., т.е. 3,05 кв.м. на человека, а право на улучшение жилусловий имели те, у кого было меньше 3 кв.м. на человека... Эти 0.05 кв. метра долго мешали моему тестю получить жилье побольше, хотя он был ветеран на заводе, ездил в Испанию во время Гражданской войны и даже заработал там орден Красной Звезды. Спасло нас только начатое Хрущевым массовое строительство, но это случилось только через несколько лет.   Но в то время я был молод, по-идиотски жизнерадостен: все было нипочем, о светлом будущем и не мечтал, поскольку был удовлетворен своим светлым настоящим. Писал кандидатскую диссертацию, сидя в ванной на табуретке перед умывальником - это был мой кабинет. Соседи относились к этому с пониманием, стуча деликатно в дверь с просьбой пустить их помыться...   Но я отвлекся. Так вот, заболела дочка стоматитом. Участковая выписала "синьку" - противный кристаллический порошок ядовито ультрамаринового цвета. Дать такую гадость собственному ребенку, не испробовав его на себе, я не имел никакого морального права. Рассудив, что моя доза должна быть раз в пять выше, чем детская, я проглотил пять порошков. Губы, язык у меня стали темно синими, зубы - голубыми, но жив остался. На работе надо мной потешались, но к самому факту жертвенного эксперимента отнеслись с интересом и даже уважением.   Дома вечером зашла к нам в комнату соседка и попросила меня не выливать чернила в унитаз, поскольку они оставляют следы...   Я страшно смутился и объяснил, что я не выливаю чернила, а... писаю ими. Действительно, после моего эксперимента с глотанием порошка я дня два писал темно синими чернилами, которыми хоть авторучку заправляй!   Вот поэтому я и спросил в самом начале этого рассказика: Вы когда-нибудь пИсали чернилами?     Детей обманывать нехорошо, но иногда нужно   Когда я женился второй раз, то вместе с женой я приобрел маленький двухлетний комочек тепла и радости Кристину. Комочек этот, как и прочие в том же возрасте, начинал "прощупывать" жизненное пространство: что можно и что нельзя. Кристина начала вить из нас с женой веревки: что бы она ни попросила, ей все было можно. Одним из ее капризов было пробуждение среди ночи, часа в два-три и требование еды. Она, сидя на руках, тянула свои ручонки к холодильнику и просила есть. Жена вставала, открывала холодильник, спрашивала, что та хочет, кормила ее, потом долго убаюкивала, наутро поднималась с головной болью и шла на работу.   Тут я решил "лечь на амбразуру". Мы поменялись с женой местами на кровати, я лег с края, поэтому когда Кристина подошла будить маму, она разбудила меня. Она стала мне объяснять на своем детско-птичьем языке, что хочет есть. Я встал, взял ее на руки и мы пошли на кухню к холодильнику. Вечером предварительно я все из него выгреб и спрятал в шкафчике (благо по тем временам много в холодильниках не бывало!).   Я открыл холодильник, показал Кристине, что там ничего нет. Это ее как-то обескуражило, но детское сознание подсказало ей, что из ничего "чего" не получишь. Она немного поканючила, но потом убаюканная моими сказками заснула.   На следующий день история повторилась... Так продолжалось около недели. Я был измотан до предела: оказалось, что прерванный сон - это страшное дело. Вспомнились молодые годы, когда я по ночам на правах кормящей матери вскакивал к Тане, но тогда мне было всего 23 года...   Жалко было Кристину аж до слез, так она жалобно скулила и просила поесть... Но терпенье и труд все перетрут. С тех пор она перестала просить есть по ночам.

ПРО СЕБЯ

   Футбол в моей жизни   Футбол был моей страстью. Во дворовой команде я всегда играл вратарем. И звали меня - чем я гордился - "Тигр", как легендарного Алексея Хомича. (Кто не помнит, напомню: Хомич ездил с московским "Динамо" в Англию в 45-м году, где ему англичане и дали это прозвище. Сразу после него ворота "Динамо" защищал еще более легендарный Лев Яшин.)   В школе я играл последний год вратарем в 1949 году, выступая за сборную своего 8-го класса, когда я учился в "смешанной" школе в Перловке. (В Москве я учился в "нормальной" чисто мужской школе.) Вот тогда-то и произошел расцвет и финал моей вратарской карьеры...   Шел финальный матч с 10-м классом. Представляете, что значит разница в два года - совершенно другая "весовая категория"! Рассказывали потом, что я вытворял какие-то чудеса вратарского искусства. Сам я помню только наиболее острые моменты: как я взял "наглухо" пенальти, как при выходе со мной один-на-один противник врезал мне бутсой в грудь, и я даже "отключился" на несколько мгновений... Плохое же в жизни, как известно, запоминается хуже, но это я запомнил: проиграли мы тогда 8:0!   Я страшно переживал нашу неудачу и разгромный счет. И вдруг после матча десятиклассницы подбежали ко мне и буквально засыпали меня цветами, которые были приготовлены ими для своих одноклассников-победителей. Так, проиграв, я стал героем матча и немножко даже героем школы.   Тогда я понял, что в жизни не всегда главное - победить, главное бороться и не сдаваться.

***

   Следующий эпизод был уже во время матча на первенство п/я 577 (ныне ОКБ имени Лавочкина). Играл наш отдел с какими-то бугаями из сборочного цеха. Была бы нам труба, но за нас играл наш дипломник, дублер из московского "Динамо" Алик Быканов. Я уже постоянно носил очки, а посему переквалифицировался из вратаря в полузащитника-полунападающего: благо ноги были длинные и бегал быстро.   Я тогда впервые понял, как один игрок может сделать игру. Алик быстренько забил первый гол, пройдя по всему полю и обыграв индивидуально чуть ли не полкоманды. Второй его гол был тот самый, о котором только мечтал Пеле (это было сказано звездой мирового футбола в одном из интервью): когда противники бросились в бешеную атаку, а вратарь в азарте дошел чуть не до центра поля, Алик, заметив это, сделал сильный навесной удар с нашей половины поля! Мяч перелетел вратаря и допрыгал до пустых ворот. Трудно представить, насколько был обескуражен вратарь!   Третий гол в этом матче забил я. А дело было так. Алик прорвался по правому краю, а я бежал (честно говоря, не зная, зачем) по центру. Он сделал сильнейший прострел вдоль ворот низом. Мяч попал мне в правую ногу, заплел ее за левую, и я со всего разбега грохнулся, как от подножки. Летел я, наверное, метров пять или семь, и оказался, в конце концов, в сетке... рядом с забитым мною мячом!   Оказывается, мяч, попав в меня, отскочил, как от стенки, и влетел в ворота.   Мне говорили, что гол был забит потрясающе: из трудного положения, в падении! Правду знали только мы с Аликом: но мои объяснения все воспринимали чуть ли не как кокетство! А мы оба только посмеивались.   Тогда я понял, что в жизни можно стать героем, ничего героического не сделав, просто по ошибке. Почему-то больше такого не повторялось...

* * *

   Потом после моего первого серьезного приступа стенокардии врач-кардиолог сказала мне, что я должен следить за собой: ежегодный отпуск, еженедельный выходной, ежедневный обед и более или менее регулярные занятия физкультурой. Трудновыполнимые условия! Но последнее из них я выполнял с рвением и огромным удовольствием. Я стал играть в футбол три раза в неделю по утрам с военпредами нашего почтового ящика. (Тогда Хрущев - царствие ему небесное за это! - ввел обязательные часы физкультуры для военных.)   Играл я видимо, неплохо, потому что то и дело кто-нибудь из команды противников кричал: "Держи профессора!"

***

   Теперь я уже в футбол давно не играю: ноги болят... Обхожусь почти ежедневными 400 метрами в бассейне с последующей сауной. Без физических нагрузок жить трудно!     Берегись автомобиля!   Я понял после двух собственных попыток вождения, что мне надо остерегаться автомобиля. Дело в том, что бывают люди, у которых "руки приставлены не тем концом", как говорила про меня моя мама.   Увы, я такой... Компьютер меня просто ненавидит: он то стирает файл без всякого предупреждения, то зависает в самый неподходящий момент... На работе только у меня принтер добросовестно жевал бумагу. Фотоаппарат недавно буквально выпрыгнул у меня из рук и упал не на травку, а почему-то на асфальт...   Даже входная дверь надо мной издевается: когда я иду выносить мусор, почему-то всегда легкий сквознячок захлопывает ее перед самым мои возвращением...   И вот при таких моих взаимоотношениях со всем, имеющим хоть какое-то отношение к технике, я дважды осмеливался сесть за руль...   Первый раз мне дал "порулить" мой отчим. Ехали мы по пустой проселочной дороге - упасть было некуда, в дерево впилиться - тоже по причине отсутствия оных. Сознаюсь, ощущение от той первой поездки было "волнительное", как говаривал известный футбольный комментатор тех времен Николай Озеров.   Подъезжали мы к какому-то посёлочку. В целях безопасности местного населения, я покинул водительское место. Подъехали мы к какому-то прудику размером с пару баскетбольных площадок, уперлись в него носом и решили, развернувшись, ехать обратно. Замечу, что пруд был выкопан в глинистом грунте, берега его были крутыми, практически отвесными. Отчим доверил мне развернуться, переключил сцепление, посадил меня за руль и стал командовать, что делать. Развернул я руль, чтобы сделать С-образный маневр... Задний ход был уже включен, но ... когда я нажал на педаль "газа", машина дала полный ход! И вот мы уже задом неумолимо устремляемся к крутому берегу пруда!   Мы наверное так бы и грохнулись со всего размаху в этот пруд, если бы задние колеса вдруг не попали в кем-то будто специально для нас вырытую канавку. Машина провалилась в нее аж по задний бампер. Мотор почему-то заглох. Это нас и спасло.   Мы вышли из машины, пытались ее вытолкнуть из канавы, но наших силенок не хватало. К тому же мотор заглох и не заводился. Между тем, зачем-то, совсем некстати начался нудный осенний дождь. Положение наше было аховым.   К нашему счастью мимо пробегал какой-то молодой человек.   - Что, мужики, подмогнуть с машиной? - Спросил он.   Втроем мы справились с задачей. Отчим сел за руль, но его попытки завести машину были безуспешны. Парень, уже уходивший, обернулся и, поглядев на нас, понял, что без его помощи нам опять не обойтись. Он вернулся и за считанные секунды понял, в чем дело. Он отломал у какого-то ближнего кустика веточку и ею прочистил выхлопную трубу, наглухо забитую глиной. Мы были спасены!   Отчим догадался в дополнение к безмерным благодарностям дать парню трешку на пол-литра, которую тот с признательностью принял.

***

   Второй эпизод моего общения с автомобилем был почему-то опять связан с водой. Может, мне на роду было написано стать водителем амфибии?   Приехал я в Баку в гости к своему бывшему аспиранту, которому по случаю успешной защиты папа купил "жигуль". Мы поехали однажды загород и выехали на какой-то дикий пляж. Песчаный берег был относительно пустынен, напоминал какую-то длинную беговую дорожку для сказочных исполинов - шириной метров 50. а длиной - бесконечную...   Мой друг выделывал на своей машине вензеля и кренделя, а потом предложил сесть за руль мне. Я сел за руль и помчался вперед. Уж тут-то со мной ничего не могло случиться!   И вдруг машина потеряла скорость, провалившись по самую ось в песок. Мы выскочили из машины и увидели, как она медленно оседает, погружаясь все глубже и глубже...   Мой аспирант был сообразительным парнем - он не раздумывая рванул в сторону стаявшего в нескольких десятках метров "газику". Вскоре он с хозяином "газика" уже были на месте катастрофы. Прицепив трос к заднему бамперу, они вытянули жигуленок, который к тому времени уже успел основательно погрузиться в песок. Так я узнал на практике, что такое зыбучие пески.   На этот раз спасение обошлось в полсотни. Что поделаешь: Кавказ - не Подмосковье, работа посложнее, да и рубль уже сильно девальвировал.   - Только отцу моему ничего не говорите, а то он у меня машину отберет. - Попросил меня мой друг-аспирант.

***

   Третий раз я за руль машины не садился... И надеюсь, никогда не сяду!       ТЕТРАДКА N3

ПРО ДЕТСТВО

   Казаки-разбойники   Дело было в Свердловске, в Студгородке, куда эвакуировали Академию им. Жуковского во время войны. Я был уже большой - через полгода будет семь.   Война - войной, а детство - детством... Игры у нас, правда, были чаще всего воинственные, а потому и дурные. Играли не в 12 палочек и не в прятки, а в казаков-разбойников или просто в рисковые приключения - благо были беспризорны, родителям было не до нас.   Как помните, в казаки-разбойники играют так. Делятся на две группы - казаков и разбойников. Казаки ловят разбойников. Поймали казаки разбойника, разбойник становится казаком и начинает ловить своих бывших "собратьев по разбою". Понятно, что игра эта быстро "сходилась", выражаясь языком математическим: число казаков неумолимо возрастало, а число разбойников - быстро убывало. (Совсем не жизненная ситуация!)   Но однажды все вышло не по обычному сценарию. В банде разбойников осталось три казака: "Рыжик" (конопатый донельзя, верзила не по годам - в свои 7 выглядел на все 10), Толян и я. Общим у нас было одно - длинные ноги. Нет, пожалуй еще кое-что - пустые головы.   И вот нас троих застукали в засаде, и осталось нам только бежать, бежать и бежать, пока не окружат и не поймают. А пойманным разбойникам еще "отвешивали" по щелбану от каждого казака, то есть попасться в начале означало получить несколько щелбанов, а попасться в конце - это уже означало заработать на лоб здоровенный красный шишак, который после синел и торчал рогом два, а то и три дня... Вот мы и бежали!   Рыжик был здоровее всех, он и вел забег. Вскоре мы очутились на железнодорожных путях Окружной сортировочной станции и дунули в сторону от Студгородка... Бежали хорошо, вскоре ряды преследователей слегка поредели, но наиболее настырные буквально наступали нам на пятки. Тут наш конопатый атаман слетел почти кубарем с насыпи и побежал по кромке таежного болота. Мы, конечно, за ним. Потом он прыг на кочку, она зашаталась, благо, что на ней росла тщедушненькая березка, было за что схватиться и удержать равновесие. Рыжик крикнул: "За мной!", и мы все без раздумий поскакали за ним по тем же кочкам. До сих пор помню это ощущение удивительной смеси страха и восторга. (Прямо, как у Высоцкого: "Чую с гибельным восторгом - пропадаю! Пропадаю!.." Изумительно точно пойманное состояние души!).   Наши преследователи, почти что нас догнавшие, остановились на краю болота, прокричали что-то обидное, но дальше гнаться за нами не рискнули. (Видимо, казаки были чуть умнее разбойников: знали, сколь опасны таежные болота - провалишься, засосут ... и кранты!).   А мы по кочкам, по кочкам, перепрыгали через довольно широкую полосу болота и оказались в дремучем - по тогдашнему нашему разумению - лесу. Ну, вот можно и дух перевести. Возбужденно похохотали всласть и протанцевали какой-то дикарский танец - неизбывное чувство победителей! Идти обратно через болото не решились - смелость как рукой смело. Пошли по лесу, оставив болото слева, вроде бы в правильном направлении, ориентируясь по паровозным гудкам. А гудки-то раздавались с самых разных сторон: то спереди, то сзади. Вскоре, однако, начались препирательства, куда идти. Уже вечерело. Вспомнили кое-как, где садится солнышко по отношению к нашему поселку, вычислили направление и пошли. И, о чудо! - впереди слева завиднелась железнодорожная насыпь, на которую мы выбрались и уже в приподнятом настроении зашагали по направлении к дому.   Смеркалось, мы ускорили шаг. Вдруг вдали показались три фигуры, которые, судя по всему, двигались по тем же железнодорожным путям навстречу нам... Фигуры приближались и вот уже стали похожи на женщин, у которых в руках извивались змеи... При совсем уж ближайшем рассмотрении женщины оказались нашими мамами, а змеи в их руках превратились в ремни!   Каждого за ухо и - ремнем по заднице! Били нас не так уж сильно - не сподручно на ходу-то, но вот уши, за которые нас волокли наши мамаши, болели потом долго. Но дело не в боли! Дело в том, что провели нас этим позорным маршем мимо бывших казаков, у которых на этот раз не было никаких ухмылок или смешков - ничего, кроме хорошей мальчишеской солидарности... Ах, теперь я понимаю, как же было плохо Емельке Пугачеву! Ведь не четвертование страшно, а позор, когда везут в клетке, будто зверя...   Но настоящая, а не показная экзекуция началась дома... Сценарии у всех мам, видимо, были одинаковые: штаны долой и хорошим солдатским ремнем по голой заднице. Толян жил этажом выше. У него процедура началась пораньше. Ох, уж он и орал! Моя мама сказала: "Снимай штаны и ложись!" Получишь 15 раз, если будешь орать, как твой дружок. Стерпишь 10 раз и ни разу не пикнешь - на том и закончим. Так я узнал про сдельно-премиальную оплату... Правда на 9-й и 10-й разы я что-то мычал, но мама сделала вид, что не слышит...   На войне - как на войне!