Валерка был с детства дурашлив и задирист: то ли баловали - перед ним три девочки народились, то ли последышу достались все шалости и каверзы, что не родившимся братьям были положены.   - Опять твой любимчик "наследил", - отец ворчал, качая маленькой светлой головой. - Уж и на улицу не выйти - только об ём и шепчутся.   - Нишкни! Не дам сына-кровиночку в обиду! - Дуся, нахмурив полное некрасивое лицо, сдвинув "брежневские" брови, недовольно сопела. - Отец называется, а парня клюют, кому ни попадя! За своими вертихвостками приглядывай лучше - стыду не оберёшься скоро...   Николай, махнув безнадёжно рукой, уходил: "Не переспоришь вздорную бабу, нечего и нервы трепать".  

Семья была сводная, "как оркестр, только не вышло нам сыграться ладно", как шутил глава. От первой жены у него остались три девочки: Вера, Надежда и Любовь. "Любимые от любимой", - грустно вздыхал тайком горемыка, вспоминая светлую и нежную Катерину, ушедшую до срока, сгоревшую в месяц от непонятной немощи. Шептались бабы, что кто-то порчу навёл на среброглазую красавицу, а как там было взаправду, никто не знал.   Осиротевшим девочкам нужна была мать, вот и женился Николай вскоре, а через пять лет родился сын, назвали Валерием, в честь Чкалова. Мечтали, что тоже прославит род и семью, когда вырастет. Надеялись.   Не срослась семья: Дуся не сумела стать матерью, лишь мачехой: злой, неуживчивой, люто возненавидевшей падчериц. Измывалась, унижала, третировала, отравляла жизнь девочек грязными наговорами и сплетнями. Муж долго не подозревал о беде, что сам привёл в дом. Стал прозревать, когда старшая, Наденька, повесилась в сараюшке на заре по весне. Никто не знал, чем её так допекла Дуня, что заставило тихую и забитую девочку пятнадцати лет так поступить. Списали на первую несчастную любовь. Время было советское, бога не боялись, отпевать не пытались, постарались побыстрее забыть.   Кто бы следом ушёл - не ясно, да только поймал муж жену за руку, когда она на среднюю, на Любу, верёвку набросила - хотела удавить и выдать лиходейство за самоубийство. Сберёг Николай дочь, избил до полусмерти Дусю - сын её спас, крик поднял. Дело дошло до народного суда. Когда председатель узнал правду, взял с женщины подписку, что отныне она не приблизится к падчерицам, и будет исправно платить за их содержание интернату районному. На этих условиях её не посадят в тюрьму - сын дико кричал и умолял спасти мать.   Девочек отселили от злыдни, стало им легче. Домой приезжали только на праздники и каникулы, старались быть больше у подруг и родичей, но братика любили всей душой, он им отвечал тем же. Баловали, когда выросли и пошли учиться, гостинцы привозили, одёжку импортную, гитару чешскую где-то раздобыли...     Годы прошли, сёстры вышли замуж, детки посыпались. Брат окончил школу. Пришла повестка в армию - провожали всем селом! Любили баламута и озорника, девки сохли, висли на двухметровом красавце, мечтали охомутать до призыва - Дуся не позволила им даже близко к кровинушке-сыночку подойти. Так и уберегла от ушлых хищниц.   Попал в Морфлот на три года - рост и сила помогли. Служил исправно, благодарности приходили часто, на что мать гордо вскидывала брови и презрительно хмыкала в магазине или бане: "Не по вашим зубам мой соколик!", окидывая девок и баб злыми глазами.   Время пролетело быстро - Валерий вернулся! Месяц селяне "гудели" на радостях, в каждом доме накрывали стол, зазывая красавца в новенькой морской форме. Месяц плавно продлился до трёх. Дембель запил. Пришлось парторгу его приструнить:   - Неделя. Потом в отдел кадров. Завод ждёт и твой станок.   ...В тот день, в пятницу, Валерка решил покончить с хмелем и праздниками и начать жить с чистого листа - пошёл в баню.   Это была целая религия! Баню построили сразу, едва село стало называться таковым. Рудник - дело грязное, без хорошей парилки не отмоешь свинцово-урановую пыль. Вот и выстроили большое здание с помывочным залом, парилкой и несколькими отсеками с душем: помылся, попарился - под прохладный душ: красота и чистота. В четверг и субботу мылись женщины, а пятница была святым мужским днём. Шли все, кто не был на работе!   Приезжали и пастухи с высокогорных джайлау, с проветриваемых ледников - задубелые и обветренные, загорелые до черноты казахи и киргизы. Для них возле бани была специальная коновязь и длинное корыто из двух секций: чтобы отмыть грязь с сапог и поилка для коняг. Пока скотинка отъедалась из торб ячменём и сеном, их хозяева отмокали, мылись, парились до одури в парилке, забираясь на самые высокие полоки. Выходили не скоро, опивались в зальце ожидания кипячёной тепловатой водой из титана, долго сидели на скамьях тут же, остывая, отирая малиновые лица от испарины: нельзя на коня - простынешь сразу. Пока остывали, успевали наговориться и с ожидающими помывки, и с помывшимися: новости, сплетни, сводки с полей, политика, анекдоты... Там же узнавали, что показывают нынче в Зимнем или Летнем клубе. Если было время - шли туда, привязывая терпеливых лошадок за невысокие карагачи и берест*.   Вот как раз у клуба и случилась однажды беда.     Валерка сходил в баню рано, ещё по холодному пару, потом подался к знакомому киномеханику в клуб, побалакал с ним до первого киносеанса. Картина шла не слишком интересная, не остался, вышел на улицу. Заметил, как несколько пастухов, привязав лошадей, пошли в кассу - решили посмотреть кино. Лукавая мысль пронзила голову вечного заводилы. Подождал, когда казахи скрылись в фойе и кинулся к лошадкам с озорным криком:   - Кого покатать? Эгей! Пацаны, разбирай транспорт! Мы джигиты!   Те загомонили, закричали, зашумели:   - Не дури! Они государственные! Не тронь! Пристрелят! Не зли пастухов!   Не слушал - не привык к отказам. Быстро отвязал самую крепкую крупную лошадь, вскочил, долго лупил её по бокам каблуками сапожек - не желала нести на себе рослого чужака; кружил на дороге, с трудом ладя с упрямой животиной.   На шум и ржание выскочили пастухи, подняли крик-мат-свист, угрожали, уговаривали дурака русского - тщетно. Хозяин лошади рассвирепел:   - Верни лошадь! Убью! - сорвал с плеча охотничье ружьё, взвёл курок. - Ты на мушка! Верни мой жеребец! Стреляю!   Будучи уверенным, что это только пустая угроза, парень лишь поднял коня на дыбы и рванул в переулок! Раздался выстрел дуплетом. Люди вскрикнули в ужасе! Никто не думал, что пастух так будет защищать соцсобственность. Человек оказался ответственным и отчаянным - решил вернуть лошадь любым способом. Даже таким. Если что с конём случиться - казаху до конца жизни не выплатить колхозу её стоимость!   Когда очнулись от оглушающего залпа, когда развеялся дым от пороха, рассмотрели: на перекрёстке в луже собственной крови лежал парень, смотря остановившимся взглядом в мартовское голубое небо, стремительно затягивающееся чёрными тучами. Подбежали, закричали, кто-то кинулся и скрутил убийцу, кто-то бросился в сельсовет звонить в милицию...   Через час на месте преступления осталась лишь расплывающаяся кровавая лужа, которую обложили камнями гранита, такого же красного, как смешанная с талым снегом кровь Валерия Черёмухина. Струйки выскальзывали между камушками, змеились по дорожке переулка, заставляя людей обходить их со страхом и содроганием: "Не наступи! Не принеси на ногах домой смерть..."     Был народный суд - люди потребовали. Шума было много. Общество раскололось на два лагеря: ругали покойника и отчаянно жалели. Бедному радетельному пастуху впаяли срок. А Валерку хоронили всем селом, с оркестром, с выстрелами из ружей над могилкой - перепившиеся друзья салютовали глупости и жестокости мира. Мать мало что видела и помнила - бухалась в обморок, потом лежала в больничке. Едва выжила.   Смерть сплотила их семью: дочери стали чаще гостить у отца, привозить внуков, только младшая, Вера, так и не простила мачеху за "съеденное" детство и юность. У неё будет шесть детишек, старшего назовёт ещё в утробе Валерой, а мальчик родится с "волчьей пастью" и умственно отсталым. Долго бабы шептались: "Божье наказание Дуське за смертоубийство - уроды внуки". Так в принципе, и будет: почти все пойдут по "кривой дорожке" или будут рождаться с серьёзными психическими и физическими отклонениями.   Дед Николай, безумно всех детишек любя, не позволит никого отдать в спецучереждение, вырастит сам, терпя болячки и выходки, молясь до смерти за их проклятые кем-то души.     *...карагачи и берест - южные листопадные деревья рода ильмовых, вяз.   Февраль, 2016 г.     В ЛЕТНЕМ КЛУБЕ БЫЛИ ТАНЦЫ...     Отпуск Марины начался.   - Его следует отпраздновать!   - Где?   - Да на танцах же!   - Точно. Пригласим всех!     ...На подходах и на аллеях парка, на пятачке перед ним и в самом Летнем клубе, яблоку не было где упасть! Импровизированный слёт выпускников сельской школы состоялся!   Наряженные в лучшие одежды, с красивыми причёсками и макияжем, на высоких каблуках босоножек, женщины возбуждённо переговаривались, переходили из группы в группу, сгрудившихся по всем углам сельчан. А мужчины, облачённые по такому поводу в лёгкие костюмы и светлые рубашки, старались меньше выражаться нецензурными словами и нервно курили, бросая искрящиеся в сгущающейся тьме окурки в глубокий ров за клубом.   Радостные дети ещё сновали вокруг парка, не желая покидать родителей, а те их выдёргивали из шустрых стаек, давали несильного "леща", и приказывали "бежать галопом домой, а то задницу обдеру, когда вернусь". Дети не сильно обижались, ещё некоторое время крутились неподалёку, но, услышав грозный и уже сердитый зык родителя, понурившись, брели домой, с грустным: "Ну ладно, ребят, пока... А то папка, точно, ремня задаст...".   Звучала заводная музыка прошлых школьных лет, и уже мало кто мог устоять перед таким соблазном! Вскоре на маленьком танцевальном пятачке уже было тесно, и самые отчаянные танцоры вышли из ворот Летнего клуба, и тут же, на бетонном круге у его входа, устроили вторую альтернативную танцевальную площадку. Кто тогда только с кем ни перетанцевал! Кому только ни построили глазки, зля своих "половинок", с кем ни пофлиртовали и ни позаигрывали! Сколько людей встретились вновь, в такой дружеской атмосфере, впервые после окончания школы! Как многие смущались, словно в ранней юности, когда к ним подходили их бывшие одноклассники и протягивали руку, приглашая на танец! И как робко приглашаемые смотрели на своих супругов, молчаливо испрашивая разрешение того. А уж когда следовал согласный кивок - сколько радости было на лице ангажируемого! Словно и не было стольких лет разлуки после школьной поры, и он, или она, чувствовали себя опять пятнадцатилетним счастливым школьником, которого одноклассник пригласил на танец на взрослых танцульках!     Компания Маринки, заразившись всеобщим радостным безумием, закружилась в танцах, меняя партнёров, смеясь, шутя и приобнимая счастливого кавалера к своей разгорячённой груди.   Только одноклассница, Иринка Васильева, стояла в кругу клана её мужа, окружённая со всех сторон их хмурой и молчаливой стеной. Все попытки ребят из класса пригласить её на медленный танец в стороне от толкающихся танцоров провалились. Она грустно отрицательно качала головой, стыдливо прикрывая тонкими ручками большой, круглый живот, не смея поднять глаза под пристальным приглядом свекрови, её сыновей и дочерей.   Поражённые неудачей парни ломали головы, как бы высвободить её на несколько минут из-под жёсткой опеки и поговорить с однокашкой? Тут на сцену вступил заводила и выдумщик Торопыгин, и уже через несколько минут Иринкин конвой... растаял! Кого-то отозвал "серьёзно поговорить, извини, что в такой момент, но это - срочно" друг. Кому-то на ушко что-то шепнули, и та, оглянувшись, ушла с поста. Кого-то пригласил одноклассник, со словами, "дорогая, столько лет не танцевал с тобой! А, помнишь...?", а к кому-то подошли парни, что-то возбуждённо говоря, "что только ты и можешь разрешить наш спор, ведь у тебя светлая голова!"   Растерявшаяся Иринка осталась одна! Друзья с детства и школы её сразу утащили в тёмный уголок танцплощадки, где накинулись с объятиями, расспросами и... руганью! Наслышаны были о несчастливой её семье, где жила в страхе, "на кулаках". Но, что бы ни говорили ей, как бы ни уговаривали, что бы ни предлагали - впустую. Наотрез отказывалась что-либо менять в своей жизни. Только сейчас можно объяснить её поведение: стойкий синдром заложника. Тогда не знали такого понятия и для определения ситуации были два понятия: терпи и разводись. Вот она и решила: терпеть. Ребята уже горячились, обнимали бедняжку, тихо шептали в пунцовое от смущения ухо всякую ерунду, пытались развеселить и дать возможность, хоть на время, почувствовать себя вновь юной и свободной...   Откуда ни возьмись, из густых зарослей парка появился её муж Вениамин, странно посмотрел на группу друзей вокруг жены, решительно двинулся в гущу, и, резко разбросав опешивших на мгновенье парней, со всего маху... залепил пощёчину не заметившей его Ирине! Удар был такой силы, что голова её странно вывернулась, и беременная женщина повалилась друзьям на руки!   То, что произошло дальше, скорее, напоминало кошмарный сон...     Подруги потащили шокированную столько внезапным нападением Иришку в сторону от круга, в самую тень, под стволы знаменитых "адамовых пальм". Набежавшие и подошедшие на крики друзья и знакомые накинулись с кулаками на озверевшего Веника. Звуки музыки уже полностью перекрылись шумом драки. Музыка тотчас стихла, и в полной, неожиданной тишине, стали слышны только страшные, пугающие ноты ужаса: крики, шум, гам, маты, рычания, всхлипы и гулкие звуки ударов в человеческую плоть, мелькание искажённых злобой лиц, оскаленные рты, бешеные глаза, налившиеся кровью белки глаз разъярённых, уже не желающих останавливаться мужчин...!   В секундную паузу между какофонией свары, вклинился истерический плач Веника!   - Мужики!! Чо случилось...?? Вы чево на меня все накинулись? А...?? Чо я вам всем сделал-то...!?   Все, мгновенно опешив, замерли: похоже, что после злобной вспышки, Вениамин, придя в себя... ничего, не помнил...!   Конечно, всё это произошло в считанные секунды, но людям они показались затянувшимся адом!   Налетели со всех сторон Венькины родичи, схватили его избитое, обмякшее тело на руки и потащили домой, не оглядываясь. Его мать, крупная, статная, крепкая казачка, с мощными плечами и властным взором, осталась, и, надменно поглядывая на сбежавшихся со всех сторон людей, грозно спросила.   - Ну, что тут стряслось? - хотя, на её жёстком лице и читалось, совсем другое: "Погодите, я вас ещё всех достану и разотру, как соплю!"   Тут уж, как накинулись на неё все: и женщины, и мужчины, и парни с девчонками...! Вытащили на свет в центр танцевального круга Иринку, с залитым кровью лицом.   - Нате вам, сельчане, доказательство!   - Смотрите, уважаемая Екатерина Георгиевна, как Ваш разлюбезный сынок, Веник, избивает беременную жену на людях, уже не стесняясь!   - Значит, делает это уже не первый раз, и уж Вы, мама, это и сами знаете...!   На голову матери Веника посыпались ругань и проклятия. Ей столько всего тогда наговорили! У людей словно прорвало словесную плотину, и уже её было не остановить! То, что семья Васильевых столько времени скрывала - на лицо. Вернее, на лице забитой несчастной Иришки, которая безостановочно рыдала, трясясь всем телом, уже не выдержав страха и позора на глазах у всего села. Довольно было унижений и рабства! Теперь был целый клуб свидетелей! А это уже не замолчишь и не затрёшь, не подкупишь и не пригрозишь расправой - факт имел место.     ...По образовавшемуся проходу на танцплощадку в круг прошла председатель Сельсовета Пронина Зоя Ивановна и подняла руки, призывая всех селян к тишине. Когда возбуждённые дракой и ссорой голоса утихли, подошла к Васильевой.   - Неужели Вы думали, что все слепы и глупы...? Мне Вас жаль, но больше Вам это с рук не сойдёт: отныне, семья Вашего сына будет у нас на особом контроле. А Вас с мужем, я жду завтра у себя в кабинете. Всего доброго, односельчане! Призываю вас к спокойствию. Продолжайте танцы. А с этим делом будут разбираться компетентные органы. Я вам всем обещаю! - закончила, повысив голос.   Не успела повернуться и направиться к выходу из круга людей, как на том конце толпы, у выхода, остановилась машина с надписью "Милиция". И из неё, придерживая фуражку, вышел участковый с высоким мужчиной в штатском, с суровым тяжёлым лицом и чёрными, как вишни, глазами. Стало понятно - начальник Райотдела Мохов прибыл!     Уже потеряв интерес к развитию дальнейших вполне предсказуемых событий, девчонки-одноклассницы повернулись к всхлипывающей уже сухими рыданиями Иринке, ласково повели её на улицу, когда им на ухо Быстров прошептал, что привёл маму пострадавшей, и она уже ждёт дочь за воротами. Передав подругу с рук на руки родительнице, попрощались с ними и вернулись в клуб.     ...А там уже всё закончилось: начальник, спокойно выслушав Председателя Сельсовета, теперь тихо беседовал с притихшей, улыбающейся заискивающей улыбкой мамой Веника, и что-то строго выговаривал, смотря на неё жёсткими, непримиримыми глазами. Да, не повезло Васильевым в этот роковой вечер: тайна не только открылась, но и ударила по престижу всей семьи, да ещё и мало того, теперь её сына повесткой вызывали в районное отделение милиции, явно не для вручения Похвальной грамоты!   Друзья обрадовались! Это, уже была победа! Теперь их Иришку не забьют насмерть, втихаря, и не смогут потом сказать, что сама на себя руки наложила! Отныне, были спокойны за её судьбу. И, когда их отпуска закончатся, и они разъедутся, возможно, навсегда из села, не будут больше так переживать и со страхом читать письма родных и друзей, страшась узнать из них жуткую весть о судьбе Иринки. Довольно плохих новостей! Им и так уже стольких пришлось похоронить, со многими попрощаться навсегда. Танцуя, тихо разговаривая о происшедшем, каждый надеялся, что подобного не повториться никогда. Хотелось только счастливых и радостных дней и известий. Очень.   Февраль, 2014 г.     БЕЗОТВЕТНАЯ ЛЮБОВЬ.     После нескольких пьяных от радости встречи дней, пережив бурю восторгов и массу вопросов: "А помнишь...? А эта где? Да ты что...? А он куда уехал...?", одноклассники схлынули со двора, и для Мари-москвички началась простая жизнь отпускника.     Как-то вечером после танцев пошла с Борей, вечным поклонником с детства, на школьный стадион, чего не особенно хотела. Немало неприятного было с ним связано. Усевшись на деревянный пол трибуны, свесив ноги над стадионом, долго молчали, думая каждый о своём.   - Я испугался за тебя, Маринка, - голос друга дрогнул, - честно! Ты опять была в самой гуще - так и до беды не далеко! - схватил в объятия, прижавшись дрожащими губами к виску, где нервно бился пульс. - Ты что, совсем без головы? Тебя когда-нибудь просто убьют, если не перестанешь везде лезть!   Ей было больно от железных прутьев перил балкона висячей трибуны для почётных гостей. Они холодили и жгли ноги через шёлковое светло-серое платье, на котором сумрачно темнели какие-то пятна.   - Кровь, - проговорила тихо, чем сразу напугала парня, и он отпрянул. - Наверное, Иринкина, когда её оттаскивала в драке от Веника. Жаль платье, красивое было...   - Нет, ты сумасшедшая! - заорал. - Я и так места себе не нахожу от страха за неё, каждый день, а она - "платье жалко"! Нет, ты точно без башки стала в своей Москве!   - Ты об этом хотел со мной поговорить? - спокойно, посмотрев искоса. - Я устала, Боряш. Если это всё, я, пожалуй, пойду...   - Прости... Нет, не об этом, - погрустнел и задумался. - Касым...   - Ему стало хуже!?? - захлебнувшись ужасом, взлетела, вскинулась, вскочила и бросилась к выходу трибуны, зацепив подол жемчужного платья о заусеницы на прутьях балкона, и даже не сразу заметила это. Намеревалась бежать к Касе, и не до платья было в эту минуту!   - Стой ты! - тоже вскочил на ноги, догнав уже на дорожке под окнами родной школы, схватив за руку. - Остановись! Ты же не дослушала! - стоял напротив, смотря обречённо, убито, поражённо, что ещё сильнее было заметно в ярком свете полной луны, заливавшей ночной пейзаж торжественным прохладным, серебристым сиянием. - Дааа... Как только услышала - соскочила. И глаза в пол-лица от страха за него... Полетела, - боль стояла в глазах ощутимой стеной. Отпустил девичью руку. - Но не ко мне. Знакомая история, правда? - увидев, как негодующе вскинула голову, полыхнув глазищами, поторопился сказать. - Касым согласился лечь в больницу, как только ты с ним тогда поговорила, в тот же день. Уж не знаю, какие нашла слова, чем ты его так потрясла или что сделала, но он уже третью неделю в Алма-Ате.   Договорив, разочарованно опустил плечи, засунул дрожащие руки в карманы брюк и, сгорбившись, словно отгородившись спиной, пошёл со стадиона, не оглядываясь.     Маринка вернулась на своё место, села на деревянный ещё тёплый пол трибуны, свесив ножки и болтая ими, как в детстве, облокотилась на перила, коснувшись, горячим лбом железных перекладин, задумалась, гладя порванное шёлковое платье руками...   "...чем ты его так потрясла, или что сделала...", говоришь? Да, Боря, сделала. И нисколько об этом не жалею!" - откинулась на поставленные сзади спины руки, подставляя лунным потокам света своё уставшее лицо, и тихо, печально улыбаясь, вновь ощутила на губах лёгкую горечь камфары и солёный привкус крови...     ...Перед глазами всплыла картина того памятного вечера: кружевные световые пятна фруктового сада, запах камфары, ажурная тень листьев персикового дерева на лице и худом, болезненном теле Касимки.   - ...Так целуют только покойника! - Кася возмутился, приподнялся на локтях и приник к губам в настоящем поцелуе. - А я ещё живой, - прошептал еле слышно, и так обречённо и потерянно, опустив глаза вниз...   Упав на колени перед низкой софой на прохладную густую траву, она нежно подняла его голову руками на уровень мерцающих глаз, наполненных слезами, дождалась, когда зардевшийся Касимка посмотрит в них, и, приблизив губы к его губам, прошептала.   - Докажи...   ...И только струи ветра на влажной коже, оглушающие трели цикад, плач совы-плаксы в ущелье, и еле уловимый далёкий гул низвергающейся вниз воды водопада. "Вода падает... Падает... Падаем..."   ...Прижавшись к мокрому плечу Симки, вдруг укусила сильно, до крови! Удивлённо вздрогнул, ещё часто дыша, посмотрел на выступившие капли и на губы в алых разводах.   - Тавро?   - Да, чтобы не забыл своего обещания..., - прильнула в прощальном поцелуе, проводя пальцами, едва касаясь нежно, по худым плечам Каси, тонким рукам и тонкому позвоночнику, остро выпирающему из-под кожи, вызывая новую волну жаркого трепета и хриплого низкого стона, - и жил, помня и меня, и эту ночь... Нашу ночь... - и, вцепившись ногтями в спину, вновь в затмение...     "...Так говоришь, Борюня, он согласился поехать на лечение? В то же утро? Ну что ж, тогда всё было не зря. И никто не в праве меня за это судить. Мерило - Касина жизнь... А всё остальное уже не важно. Важна человеческая жизнь, ни больше, и ни меньше...   Говоришь, что не к тебе побежала? Но ты ведь здоров и силён, и тебе не угрожает изверг-муж или смертельная хвороба, и с головой у меня порядок, паря! Просто ты опять всё себе придумал, и не моя в том вина. Ведь с седьмого класса я тебе ни разу не дала понять, что ты мне больше, чем друг, не так ли? И ты сам всему был свидетелем: да, увлекалась, но не тобой; да, заигрывала, но не с тобой; да, любила, но не тебя.   Знакомая история, говоришь? Да, очень. Но что же здесь поделаешь, а? Против зова души не пойдёшь, Боря! А я тебя не слышу, не чувствую. Не тем ты голосом поёшь, что ли? Или не на том языке? Не пахнешь по-особенному для меня? Прости, друг и мой "молочный брат", видимо, тебе в грудничковой группе слишком часто давали мою бутылочку с молоком моей мамы, вот и не ощущаю я тебя, как мужчину. Ты только брат. Нечем тебе помочь в твоём недуге - неизлечим. И всегда будет таковым. Это безответная любовь. Прости..." - протяжно выдохнула, тяжело опустила руки на перила балкона и залилась слезами.   Февраль, 2014 г.     ОБОРОТНАЯ СТОРОНА СВАДЬБЫ.     После неприятного инцидента на танцах, одноклассники решили развеселить сельчан чем-нибудь запоминающимся, чем-нибудь таким, о чём будут помнить долгие годы, что может обернуться легендой. Так в озорных головах молодых ребят родилась идея с фальшивой свадьбой.   - Таакой будет розыгрыш!! Пальчики оближем!   Пара определилась быстро: Маринка и Борька. Он был её пожизненным воздыхателем - подходящий персонаж. Ребята просто хотели повеселиться и развеселить, но даже не представляли себе, во что выльется такая невинная забава...     ...Закончился киножурнал, в кинозале под открытым небом зажёгся свет, давая возможность опоздавшим зрителям занять свои места. Люди переговаривались и оборачивались на коридорчик у входа в зал, желая знать, кто же опоздал...   На "сцену" Летнего клуба, со спектаклем, выступили "молодожёны". Стоило им появиться на проходе между рядов скамеек, как на них обрушился целый шквал аплодисментов, криков, свиста и визгов! Это рассевшаяся по стенам, крышам, деревьям оплаченная и подговорённая ребятня принялась за свою работу, вызывая шок и оторопь у зрителей! А детвора неистовствовала и визжала так долго, пока ребята не стали им бросать сладости и мелкие игрушки прямо на стены, крыши и деревья! Что не только не утихомирило детей, а наоборот, породило шум разгоревшихся свар и драк при дележе подарков и сладостей...     Зрители очумело оборачивались на шум-гам, приподнимались с мест, в надежде рассмотреть причину этого бедлама, спрашивали друг друга, выворачивая шеи.   - Да шо там такое...??   - Молодожёны...?   - А чии оне?   - Та не может то быть!!   - Шо вы говорите? Женятся...!?   - Чия то свадьба?   - Та не брешите ж вы...!   - Та сами ж гляньте - то свадьба прыйшла!   - Не верю своим глазам! Борька з Маринкою...!??   Уже никого не интересовало то, что происходило на экране! Никто даже не удивился, что фильм вовсе не индийский, на который все и пришли целыми кланами! В биксе с плёнкой был другой фильм - в районе что-то перепутали. Да вот только, кого это уже расстроило, и вообще, трогало...?   Шумная "пьяная" компания, откланявшись горластой ребятне, расселась на задних скамьях и продолжала старательно играть расписанные роли: шумела, переговаривалась, принимала поздравления и т.д. Подыгрывая друг другу, Мари с Борей изображали страстно влюблённых и ошалелых от счастья "новобрачных". Их "свидетели" тоже вели свою игру, а "гости" всячески задирали людей и малышню, безобразничали, выставляли себя пьяными идиотами, опившимися на свадьбе любимых друзей...     Только один человек не играл - Борис. Он даже и не старался играть - просто жил этой минутой и невсамделишной свадьбой, этими поздравлениями и его "счастливой невестой", с трепетом прижимая девушку к себе, целуя каждый улучённый момент, страстно проводя по спине дрожащими руками и смотря на неё глазами, полными счастливых слёз... Решил просто прожить свою короткую маленькую семейную жизнь с любимой, пока она в отпуске. Мари этого и опасалась, и ей всё сложнее становилось его контролировать, к всеобщему восхищению и умилению.   - А новобрачный-то, без ума влюблён в свою красавицу-невесту!   - Да, как Мариночка сегодня хороша!   - А как она мило стесняется, уклоняется от Борькиных ласк!   - И..., ой, посмотрите, даже шлёпает дурашку по рукам!   - Ооо..., а он-то, ты посмотри, как младенец, прижимается к её груди...! Ха-ха-хааа...!   - Ой, а она его, за волосья - не шали, всему своё время!   - Ага, и за ушко его треплет! Как нашкодившего котёнка...!   Спасибо, что Юрик-"дружка" заметил Маринкин взгляд и оттащил Борьку в сторону, заставил с ним покурить и успокоиться в уголке открытого зала, всё что-то рассказывая и не отпуская от себя. А сам всё поглядывал на Карину-"свидетельницу", которая вошла во вкус и неприкрыто флиртовала, строила глазки ребятам из компании, купалась во всеобщем восхищении, принимая их похвалы и поцелуи рук, счастливо вздыхая и кокетничая.     Только вернувшийся с большой сумкой Быстров, "тамада", не мучился ни от счастья, ни от расстройства. Расстегнул сумку, и, достав оттуда несколько бутылок шампанского и хрустальных бокалов, устроил целое представление с его открыванием. Взяв бутылку в руки, инсценировал "падение", под всеобщее: "Аххх...!", поймав её в полуметре от бетонного пола прохода между рядами скамеек. А, "поймав", продолжил спектакль: старался открыть, поворачивал горлышко на людей, компанию, детвору на стенах, а те визжали, прятались за спины друзей, прыгали вниз на землю с испугу... Молодёжь, включившись в его дурашливую игру, выкрикивала советы и рекомендации, поверив, что "Серому" досталась "строптивая" бутылка, и гвалт стоял уже нешуточный!   В тот вечер вряд ли хоть кто-нибудь посмотрел фильм. А кино-то оказалось очень интересным: "Роковая ошибка" (Югославия), который демонстрировался, невзирая на вакханалию, устроенную "гостями на свадьбе"...     ...В какой-то момент плёнка фильма оборвалась, свет в зале опять зажгли, и в смотровое окошечко оператора просунулось лицо Шурки Червякова. Он был одноклассником "свадебной компании", и захотел узнать, почему обычный, рабочий момент, как обрыв плёнки, вдруг вызвал такой шум в смотровом зале? Это ребятня за границей зала, опять требовала сладких авансов за свою непыльную работу! И вот Сашок, увидев "свадьбу", а об истинности происходящего он был не в курсе, зашёлся в таком искреннем восторге, что начал просто орать в узкое окно-амбразуру.   - Ребята! Однокашки мои! Как я за вас рад!! Мои дорогие...! Борян!! Маринка!! Горько...!!   Глядя на его глуповатое, но такое искреннее и счастливое лицо, друзья просто попадали на скамейки, и, уже не заботясь ни о выражении лиц, ни о сложном гриме и волшебных причёсках, ни о праздничной обстановке, зашлись в безудержном хохоте так, что слёзы хлынули из глаз...! Как же забавно выглядел Шурик в своём сердечном и чистом, простом и откровенном порыве! Его счастливая рожа ещё долго потом снилась им в юмористических снах! Бедняга, он ведь ничего не знал! Не посвятили в тайну, зная его болтливость.   Эта его донельзя смешная сентенция опять всколыхнула толпу сельчан, взбаламутив всю муть сумрачных душ. Опять послышались отовсюду сплетни и гадкие наветы.   - Чего это им, так загорелось-то...??   - Та, небось, уж пузо нагуляли!   - Та Борькино ли, то пузо-то...??   - Не говори, небось, прикрывается дурачком нашим, фифа ленинградская...   - Неее, мне его мать-то, Анька, давеча жалилась, что Борька её, уж дюже тужит без Маринки, с яслей оне вместе, вишь!   - А может, и взаправду они влюбилися, а...?   - Чего зря языки-то чесать, бабы?   - Цыц, вы, сороки!! А ну, прикусите свои поганые языки! Лучше пожелайте молодым счастья!   Все эти разговоры угомонились лишь тогда, когда неистовствующего Сашка, наконец, призвали к трудовой дисциплине, и он, ещё выкрикнув пару восторженных фраз, скрылся в окне оператора и запустил фильм...   Боренька, слыша такие разговоры, психовал, злился на жителей, рвался в драку с побелевшим, бешеным лицом. Пришлось "невесте" повиснуть на нём, изображая прилив нежности, а самой шипеть на ухо "жениху".   - А ну, сядь! Укушу сейчас, больно! Чего беленишься?? Я что, не предупреждала тебя об этом? Не говорила, что и не такое ещё услышишь?? Угомонись, "муженёк"! А то, пожалуй, не укушу, а стану на глазах у всех раздевать тебя страстно...   Обалдев от последних страстных наигранных слов и касаний, буян мгновенно осел на скамейку, размяк и прильнул к губам, стискивая спину дрожащими руками... Так и дотянули время до окончания сеанса.     ...Потом долго недоумевали друзья: "Ведь односельчане видели нас с младенчества, на их глазах мы выросли и разлетелись по стране. Так почему столько грязи в душах?"   Кто-то радовался за счастье "молодых" открыто, подходил, жал руки, целовал и искренне поздравлял, смахивая счастливые слезинки. Кто-то неприятно улыбался и шипел гадости в спину. А кто-то и вовсе глухо молчал, и в этом молчании было столько злобы и ненависти, что даже мурашки по спинам ребят пробегали, а волосы на затылках шевелились...   Кто бы мог подумать, что такой счастливый светлый праздник, как молодёжная свадьба, мог породить в некоторых чёрных душах такую жгучую зависть и ярость!   Вот это и поразило компанию до глубины души: "Неужели люди так измельчали душами, что перестали быть родными? Тогда, нет ничего удивительного в том, что дети уже не хотят возвращаться сюда, в село. Нет тут больше любви. Нет и Родины. Открылась эта истина только сейчас, на шутливой свадьбе. Вот так порадовались и порадовали мы..."   Февраль, 2014 г.     ВЗРОСЛАЯ ЖИЗНЬ. ТЕ, КОГО ЗНАЛИ...     "БАЙБАК".     Детство было не слишком сытым и весёлым - жили на грани нищеты, не имели, подчас, самого необходимого, но тогда так жили большинство. Просто нашей семье жилось чуть труднее - многодетная. Но, как ни было сложно, родители старались хоть крупинкой радости разнообразить скудный рацион и мир развлечений. Такими развлечениями оборачивались поездки за продуктами "на низа".   Село было высокогорное, и любая поездка на равнину превращалась в праздник, в повод разнообразить впечатления и встряхнуть застоявшиеся эмоции. И пусть там, куда ехали, текла такая же жизнь, само новое место и люди вносили новизну и обновление. Самым дальним пунктом назначения в таких коммерческих вояжах были село Почтовое и городок Кара-Балта в Киргизии. Граница тогда существовала номинальной, зачастую обозначаемая лишь вывеской да вечно поднятым шлагбаумом.   Накануне поездки нас, детей, загоняли спать пораньше, пригрозив, что не возьмут в поездку - срабатывало мигом, куда там снотворному браться! Будили затемно, чтобы успеть к первому автобусу, что отправлялся в шесть утра. Частенько один вид темноты отбивал охоту ехать у кого-нибудь из нас. Чаще самыми отважными были я и сестра. Потом, когда сестра выпорхнула из семейного гнезда, ко мне присоединился младший брат. Но самое интересное и запоминающееся случилось именно при сестре.     ...В тот день выдалось довольно прохладное хмурое утро, что не остудило нашего желания проехаться "на низа". Пока доехали до села Калининского, погода улучшилась и небо развеялось.   Первое, что всегда делали родители - кормили нас в местном кафе, что было на территории базара. Обычная пирожковая, но там был свой устоявшийся веками мирок: неспешные рабочие, за закопченными и грязными стёклами выполняющие свою каторжную и непростую работу: месить, катать, лепить и жарить. Кафе торговало беляшами, но здесь же пекли и лепёшки, которые начинали выпекать в тандыре ближе к обеду, когда основная масса приезжих уже затоваривалась нехитрыми покупками и уезжала по домам. А с раннего утра в уголке базарной площади стоял чад и гарь, аромат и неистребимый запах пережаренного прогорклого растительного масла. Это не отпугивало клиентов, потому что ни разу никто не отравился здесь или страдал после трапезы изжогой - честные дунгане работали в кафе. Это была большая трудолюбивая семья скромных и тихих людей, ремесло потомственное, идущее из веков. Такого понятия, "подмешать", "разбавить", "второй свежести" для них просто не существовало! Вот и пользовалась их нехитрая стряпня постоянным и неизменным спросом.   Мы бегом мчались с остановки автобуса и вставали в конец уже большой очереди покупателей. Пока стояли, разглядывали мелькающие руки работников за окнами: натруженные, в жилах, масленые, со следами порезов и ожогов - настоящие, трудовые. Когда созерцание рук утомляло, оборачивались и таращились на жизнь базара за спинами. Огромная открытая площадь была уже заполонена торговцами: деревянные ряды-прилавки ломились от овощей и фруктов, горы красного молотого перца возвышались выше голов продавцов. За прилавками были ряды крытых ангаров для мяса, молочных продуктов и мёда. На самых задворках размещались торговки яйцами.     Между базаром и кафе был пятачок открытого пространства со столиками на одной ножке - грибками. Вокруг них порой разворачивались самые интересные сценки жизни. Многое тогда насмотрелись, посмеялись, постыдились.   В память особенно врезался один персонаж: средних лет мужчина, неопрятный, располневший, обрюзгший, линялый какой-то, явно не пьяница или бомж, как сейчас бы сказали. Он был... побирушкой, но не нищим, клянчащим у людей деньги или еду, а подбиралой: как только столик освобождался - тут же подходил и доедал то, что там оставалось: объедки беляшей, недоеденные яйца, сваренные вкрутую, допивал воду или лимонад из бутылок, если таковые оставались... Неприятное зрелище, унизительное, конечно.   Торговцы, стоящие невдалеке в рядах, окрикивали его, гоняли, матерились, но на мужчину это мало оказывало влияние: продолжал своё дело. Уходил ненадолго, чтобы появиться вновь, едва проголодается. В спину его неслось презрительное: "Щощка, орыс каырсы, кир ит"*, но, едва я попыталась спросить у бабаев-узбеков, что это значит, они делали невинные лица и тихо отвечали: "Байбак. Как суслик, только толстый". Верила по детской наивности. Нет, чувствовала, конечно, что ругательное что-то, нелицеприятное, но впитанное с кровью матери и с правилами окружающей среды безоговорочное уважение и доверие к старшим сказывалось. Даже в мыслях не было, чтобы не поверить и подвергнуть сомнению сказанное!   Папа обычно тихим окриком прекращал мои изыскания, возвращая в очередь - вожделенный завтрак был на столике. Для детей здесь предусмотрительно держали несколько деревянных ящиков, и мы с удовольствием влезали на них, становясь вровень с родителями. Наевшись до отвала, могли спокойно ходить по базару, не засматриваясь голодными глазами на изобилие и богатство на прилавках.   Закупившись, неспешно шли в парикмахерскую - обязательную процедуру для всех приезжих.     Это было длинное одноэтажное здание сталинской постройки с множеством секций бытового назначения: парикмахерская на полтора десятка рабочих мест в каждом зале: и мужском и женском; всякие мастерские: от часовых до шорных; там же имелось ателье пошива и ремонта одежды, рядом вечно открытая дверь сапожника - местного умельца и достопримечательности... Целый мир всевозможного предназначения!   Выходили не скоро, подстриженные и ароматные: женщин сбрызгивали "Красной Москвой", "Красным маком" или "Кармен", от мужчин разило "Тройным", "Шипром" или "Русским лесом", даже для детей придумали одеколон: "Шалунишка" - смесь ванили и дюшеса, видимо.   Так и благоухали, пока шли к селу Почтовое - там было лучше снабжение товарами и продуктами, или ехали несколько остановок в городок Кара-Балта, где имелись универсамы и промтоварные магазины.   Накупив обновок, уставшие шли через городской парк, отдыхали на скамейках, перекусывали, радовались прохладе и неге. Пока шли к остановке возле военкомата, много чего интересного и забавного случалось и наблюдалось.   Сколько раз проделывали этот путь, а запомнился лишь один случай: папа, заметив, какие красивые цветы (гацания, пёстрая рудбекия, гайлярдия?) цветут на клумбе возле военкомата, хитро зыркнув на меня строгими глазами, вышел из автобуса и вскоре вернулся... с букетом! Мама вернулась чуть позже, задержавшись в магазине, и накинулась на отца с руганью, говоря о дурном примере, неприемлемом поведении и пр., а меня не было счастливее на свете! Отец, видя, как среагировала мама на его маленький подвиг, вручил цветы мне!   Водитель, только что вернувшийся из диспетчерской, увидев в моих руках букет, расхохотался: "У военкомата надрала? Тогда, бежим скорее!" и сорвал автобус на пару минут раньше срока, сигналом собирая копуш-пассажиров с площади, открыв для них двери.   Мама "пилила" отца ещё долго, а мы с ним любовно переглядывались и признавались в любви безмолвно и искренне. По сей день помню терпковатый аромат ворованных цветов-ромашек! Конечно, такие моменты жизни просто не забываются.     Столько лет прошло, столько пережито, столько забыто, а те поездки прочно засели в памяти, оттеняя их с годами в новых красках, показывая под разными ракурсами.     Байбака вскоре убили. Ходили смутные слухи, что подвыпившая молодёжь расправилась с умственно отсталым человеком, но наказать никого не смогли - свидетелей не нашлось. Кто ж на своего соседа покажет? Азия.     Много лет спустя, я вновь оказалась в тех местах, прошла по знакомым дорожкам и площадям, но никакого удовольствия не получила: словно с тем побирушкой ушла эпоха, будто чужим стал город и базар, хотя там по-прежнему сидели за горами красного перца старики и неспешно переговаривались, отмахиваясь от надоедливых мух.   Заговорила с ними, вспомнила Байбака - отмахнулись: "Не помним". Слукавили, конечно. Купила беляш в обновлённом, заново отстроенном кафе - гадость. Похоже, в новом здании уже не было той мастеровитой и талантливой семьи дунганцев. Испортили рецептуру, утеряли её безвозвратно. Тяжело вздохнув, ушла, больше не пытаясь вернуться в реку памяти - кончилась эпоха Союза.   Ехала на новеньком "Икарусе"-транзите домой, и никак не могла отряхнуться от чувства, что чего-то в детстве не сделала: то ли не помогла, то ли не поблагодарила, то ли просто не сдержала укор во взгляде. Эта недосказанность до сего дня не покинула душу. И уже не покинет, видимо.     * - ...щощка, орыс каырсы, кир ит (кирг.) - ...свинья, русский нищенка, грязная собака.   Сентябрь, 2015 г.     "ПОТЕРЯШКИНА ЖЕНА".     Её звали Нина. Замужем, дочь, квартирка и... А больше ничего не было. Даже мужа. Потерялся.     - ...Ну, и как такое могло сотвориться? Эт в наше-то время! - отец сверлил несчастную тяжёлым неприветливым взглядом. - Чо такое вытворила, что он сбежал?   - Пропал, папа... - потухший взгляд не поднимала, лишь сжимала тонкие побелевшие губы. - Утром пошёл на работу и не дошёл до неё. Милиция оказалась бессильна.   - Что сказали? - мать стояла у печи, нервно сжав в руке толкушку - картофель мяла для поросят.   - Дело завели о пропаже. Начальник сказал, что год "повисит", тогда оформят, как без вести пропавшего.   - И...? - Василий наседал авторитетом на дочь. - Сколько эта бодяга будет волокититься?   - Не поняла. То ли семь лет, то ли пять. Потом по суду признают умершим и выдадут справку о смерти. По ней и оформят развод.   - А дитя кто будет содержать? Это ж, потеря кормильца напрашивается! - бушевал, негодовал, понимая, что дочь может свалиться на его голову с нуждой и бедой. - Государство чем может помочь и когда?   - Ничем. Нет тела, нет дела. Даже как одиночку не признают.   - Брошенка, значит. И не супружница, и не одиночка, и не мать вроде... Так, потеряшкина жена!   - Отец!! - Глаша не выдержала, хоть и понимала, что понюхать ей потом мужниного кулака. - Ей и так несладко! Она ж твоя дочь! Кто ещё пожалеет, как не родители! Кто поможет?   - Не мы. У нас пенсии копеечные. Сами вдоволь не едим, - отрезал Василь. - Ждали, что дети вырастут и будут помогать... Как же. Они только сюда бегут! - погрозил увесистым кулаком жене. - Всё ты! Сосунков вырастила! Где опора? С чем старость встречаем!?   - Да не сюда они бегут! А отсюда! - взвилась супруга. - Всех разогнал сам! Никому нет места! Все плохие!   Нина встала из-за стола. Родители смолкли враз, настороженно переглянулись.   - Спасибо за хлеб-соль, родные. И не думала сюда возвращаться. Поделиться хотела бедой своей. Не вышло. Спасибо за науку. Она мне пойдёт на пользу...   - Ниночка... - перебила испуганно мать.   - Я в порядке, мам. Отец прав: сама должна справиться. Поедем мы.   - Не пущу! Только приехали! - Глаша кинулась, обняла длинными худыми руками кровиночку. - Настеньку столько не видели... Не уезжай... Не насмотрелись мы на вас...   - Пора. Нужно оформлять документы. Дочке в школу - хлопот полон рот.     ...Через час Нина с дочерью вышли из калитки отчего дома под глухие рыдания матери. Не оглянулась. Незачем было. Свинцовый взгляд отца чувствовала на спине до тех пор, пока не свернула в переулок.   - Мам, почему дедушка назвал меня "потеряшкиной кровью"? - синеглазо полыхнув на мать, улыбнулась Настя. - Будто есть "найдёнкина"... - светло и легко рассмеялась.   - Обязательно будешь найдёнкиной! И счастливкиной, и смеялкиной, и кривлялкиной! - подхватила смешинку Нина.   - Ага! А потом училкиной, зубрилкиной и пятёркиной...   Пока шагали на остановку автобуса, перебрасывались шутками и обзывалками, строили рожицы и смеялись до колик в животах.     ...Село давно скрылось из вида, затерялось в складке гор, занавесилось лёгким маревом: то ли взвесь желтоватой глиняной пыли, то ли пыльца трав, пересохших и ломких, то ли воздух так сильно выгорел в азиатском пекле августа.   "Хорошо, что уехала. Выел бы душу с мозгами, - тяжело вздохнула женщина, поглядывая на притихшую дочь. - Лучше в одиночку жить, полной сиротой... - захлебнулась обидой, знакомой с самого детства. Постаралась сразу зажать её, затолкать в сознание, не выпускать больше никогда наружу. - Справлюсь. Если Сашу не найдут... Судьба моя такая. Столько лет ждала счастья... Опять одиночество. Сирота с сиротой, - покосилась на Настёнку. - Потеряшкины и есть. Хоть фамилию меняй..."   Отвернулась, стала смотреть в окно, провожая привычный и знакомый пейзаж грустными глазами. Не знала, как скоро его увидит. Дорога домой на многие годы заказана, только письма останутся и звонки. Ещё редкие гости - братья. Они её не забывали, любили, жалели, но помочь были бессильны.     Мужа Нины так и не найдут. Пройдёт время, его признают умершим. Женщина постарается жить полноценной семьёй с другим мужчиной, но те слова, брошенные в сердцах отцом, будут звучать в её ушах ещё очень долго: "...не супружница, не одиночка и не мать вроде..., потеряшкина жена..."   Октябрь, 2016 г.     НЕЛЮБИМАЯ...     Ксанка была красавицей: стройная, статная, высокая, как модель, длинноногая, с ладной фигуркой, милым личиком, на котором сияли карие, как вишни, очи, черноволоса. Да к тому ж из приличной семьи, с хорошими манерами и неплохими перспективами. Лишь сутулость её портила - стеснялась роста. Это потом, в конце восьмидесятых, модельная внешность станет мечтой девчонок, а в семидесятых она была объектом насмешек. Так и слышала в спину обидные "дылда", "каланча", "жердь" и пр. Терпела, старалась не обращать внимания, училась на "отлично", окончила школу с золотой медалью, поступила в педагогический - продолжила династию педагогов.   Всё было хорошо, только на душе девушки не было покоя - любовь, будь она неладна. Влюбилась в одноклассника ещё в седьмом, о нём лишь мечтала все годы. Мучилась ревностью и завистью. И безответным чувством.     Шурка был видный: высокий, крепкий, со спортивной фигурой, ещё и с прекрасным голосом - заводила и запевала в местном ВИА. Всем хорош! И тоже был влюблён с детства, но не в Ксанку. В Хельгу. Русскую немку, что была полной противоположностью Санке: невысокая, пухленькая, с вьющимися светло-русыми волосами, что колечками обрамляли очаровательное румяное личико с ямочками на щёчках и подбородке. Немного вздорна, хохотушка, с ленцой, но старалась честно, что побуждало всех помогать ей, подсказывать, показывать... Дитя класса, одним словом. Шебутная, придумщица, модница - "весна в школьной форме", как, смеясь, говаривали педагоги. Вот от неё и потерял голову серьёзный и основательный Шура.   Его мать не одобряла выбор сына категорически! Много всего пережили влюблённые, пока сломили сопротивление родительницы. Так и поженились, едва закончив школу.     Ксанка ходила помертвевшая, не чувствовала под собой ног, опустилась до того, что стала распускать сплетни о Хельге. Мать вовремя сообразила и выслала насильно обезумевшую дочь прочь в институт.   Не помогло - пять лет не остудили отчаянной головы и неистового сердца: приезжала на каникулы, с упоением выслушивала самое гадкое о молодой семье, радовалась их размолвкам и неудачам - Хельга не могла зачать, что жутко нервировало свекровь. Отучившись, Сана вернулась в родную школу, стала преподавать, выжидая удобный момент, чтобы разрушить семью бывших одноклассников. Дождалась, подловила Шуру нетрезвым, к себе затащила...     Хельга, узнав о беременности подруги, не сразу поверила слухам, пока та сама не пришла и не потребовала отпустить к ней Шурика. Грянул скандал и развод, чему страшно противился виновник, безумно любя жену! Не простила. Уехала тут же, не оставив адреса даже родным.     Под давлением родителей с обеих сторон женился на Ксане. Родилась дочь, отец назвал её именем первой жены, вызвав ругань в трёх домах: родном, тёщи первой и тёщи второй. Не отступился, пригрозив разводом. Сдались. Потом через год ещё одна дочь родилась, потом нежеланный сын... Казалось, что всё встало на свои места - семья, дети, свой дом. А Шурик запил - не мог забыть Хельгу!   Увидел её через пять лет, когда приехала за дочерью младшей сестрёнки. У той был трудный период в жизни, дитя мешало. Вот бездетная Хельга и забрала девочку на время - и польза, и маленькая короткая радость материнства.   Он выловил её возле родительского дома, вцепился ручищами в плечи.   - Давай начнём всё с начала! Умоляю! Я брошу эту стерву и уеду за тобой, хоть к чёрту на кулички! Если хочешь, детей заберём! Хоть всех: и моих, и Риткиных! Пусть будет пятеро! Мы будем вместе их растить, любимая!   - Я приехала не к тебе. Прочь с дороги. У тебя есть уже семья.   Оттолкнула и скрылась за железными воротами. Сколько ни стучал, не открыла. Рано утром уехала, прижимая к себе трёхлетнюю крошку, шепча: "Теперь я твоя мама..."     Стараясь сохранить семью, родители уговорили их уехать из села, сменить обстановку и работу. Уехал только Шура, оставив постылую жену с детьми. Подался на Север, высылал неплохие деньги. Приезжал редко, но к жене даже не прикасался, зля её издевательским: "Там есть, с кем оторваться. Сыт по горло".   Санка ходила по селу, сгорбившись, как старуха. Опустилась, детей возненавидела. В один из приездов муж взял старшую дочь и увёз. Больше не приезжал - растил Хельгу в одиночку, так и не женившись больше.     Через пять лет Ксанка попросила сама развода. Подписал бумаги и выслал по почте - не хотел её даже видеть. Она понимала, что сломала им обоим жизнь. Смирилась.     Годы разбросали их по разным странам: Хельга уехала с приёмной дочерью в Германию, там вскоре вышла удачно замуж, нашла своё счастье. Шура вырастил дочь, выдал замуж, нянчит внуков. Ксанка тоже устроилась в жизни, вернулась в профессию, муж педагог. Дети выросли у бабушек - так они расплатились обе за вмешательство в дела влюблённых. Как делили внуков, неизвестно, но смогли вырастить их достойными людьми.     Ксана долго шла к своему счастью, но сумела понять, что его не строят на слезах других. Теперь, сидя вечерами на веранде коттеджа, с восхищением наблюдает за сыновьями от первого и второго брака. Они с шумом и криками бегают по берегу Куршского залива, собирают осколки янтаря, собирают в мешочек - опять будут мастерить панно для гостиной, отец приобщил к своему хобби. Средняя дочь живёт в Петербурге, замужем, есть дочка, всё хорошо. Вот и радуется женщина, с грустью вспоминая далёкое былое, где не было ни радости, ни настоящей семьи, ни вот таких спокойных закатов, от которых тает и смиряется душа. Старается забыть, что когда-то была нелюбимая. Вздохнув протяжно, невольно начинает напевать: "Нелюбимая ждёт меня у окна, Вечерами тёмными ждёт..."   Январь, 2017 г.     ДАЛЬНИЕ РОДИЧИ.     ТЁТКА ХАРИТИНА.     Семья по линии мамы была большой, с множеством родичей по юго-западу Сибири, а то и глубже, по Казахстану, со смешанными браками, с бурной историей и своими трагедиями. По сей день что-то всплывает в моей памяти из рассказов мамы, которой уже два года нет в живых. Осталась лишь память и желание не забыть, рассказать, поделиться.   Особенно яркой в ряду воспоминаний осталась история тётки Харитины Гудковой, крёстной моей мамы.     Жизнь тёти сложилась невесело: померли её родители в голодные двадцатые, саму же Тину вывезли соседи-татары с Поволжья, да так и воспитали бы в вере мусульманской, если бы не случай: увидел златокудрую маленькую девочку в их повозке проезжий сибирский торговец с семейством и попросту выкрал дитятю у иноверцев! Говорила дитя плохо из-за истощения, и всё, что смогли добиться от неё, лишь неясную фамилию: то ли Гукова, то ли Гуркова, то ли Гудкова, да непонятное имя: Харитина. Пытались звать правильно - Кристина, но кроха мотала головкой и твердила: "Харитина. Тина". Смирились, да так паспортину ей и выправили, оформили: Гудкова Харитина. Приёмная мать прикинула, посчитала, сделала поправку на недоедание и природную мелкость, да и решила, что найдёнке семь-восемь лет. Так Тина и оказалась в зажиточном селе торговцев Белом.   Как она оказалась в коммуне "Червонный Гай", не помню. Скорее всего, приехала то ли с мужем, то ли уже после его гибели на войне оказалась в колхозе. Была скромна и очень красива: высокая, статная, с великолепными синими глазами, восхитительными густыми белокурыми вьющимися волосами, которых было столько, что ей приходилось сооружать на голове целый причудливый замок из кос и прядей. Этим очень любила заниматься её дочь, двенадцатилетняя Кристина, копия покойный папа: темноволоса, сероглаза, красива какой-то нерусской, а западной красотой. Кто был отец девочки, толком никто не знал, знали лишь, что был военным.     Осенью 51-го года стали приходить караваны грузовиков за небывалым урожаем зерновых. Весь колхоз гудел от натуги и непосильного почти круглосуточного труда, вот на помощь и пришли военные - из ближайшей воинской части прибыли служащие и впряглись в нелёгкую трудовую сельскую жизнь.   Стало веселей и на току, и в поле, и в клубе, и на улицах разросшегося и возрождённого села. Своих-то мужиков почти подчистую выкосила война, вот и воспряли душами и телами бабоньки-вдовы, вот и зазвенел смех и счастливые голоса, вот и зашептались по скирдам да полянкам отчаянные осатаневшие без мужчин женщины. Боялись, конечно, время такое было: целомудренное и строгое, но любовь и телесную тягу в закон не спрячешь, вот и вылезали они отовсюду. Много тогда детишек народилось, сильных да красивых...   Только не разгульным летом запомнился сельчанам тот год, а трагедией.     Сошлась Харитина тогда с молодым офицером, Семёном Куприяновым, одиноким и скромным. И дочь не стала матери мешать быть счастливой хоть короткое лето.   Повезли как-то зерно грузовики в Белое на элеватор, а Семён заставил свернуть водителя машину к речке Громухе - уж очень жаркий день был. Служивые были при оружии: непростое время было, неспокойное - банды появились всякие, жадные до чужого и социалистического добра.   Остановились на песчаном откосе, вышли, осмотревшись - тишина и красота! Харитина с дочкой сидели в кузове на расстеленной плащ-палатке, Семён подал им руку, помог соскочить, подежурил, пока Кристинка с девятнадцатилетним водителем Сергеем купались-плескались-визжали, посмеивался с Тиной, пока молодёжь резвилась да объедалась орехами и облепихой, барбарисом и черёмухой, смородиной и бояркой. Богат край тот был. Замёрзнув на родниковой стылой речке, прибежали Сергей с девочкой, рухнули на раскалённый песок греться, отпустили искупаться и "молодожёнов". Тина лишь сверху побрызгалась, освежила руки-ноги, голову и шею. В воду не полезла по женской причине, села в сторонке возле горы каменной, обтираясь мокрым платком, любуясь красавцем-возлюбленным.   Тут и случилась беда страшная. Военные не оставили оружие в кабине, с собой прихватили, да и сложили возле горки той, шинелями прикрыли, чтобы ребёнок не увидел. За дитя боялись, Тину-то и не учли. Коснувшись нечаянно шинели, с удивлением увидела автоматы, потрогала, потом повертела в руках, покачала белокурой головой: "Тяжёлые какие! Большие!"   Мужчины отвлеклись на миг, стали за руки, за ноги кружить Кристинку, делать вид, что хотят на глубину в речку закинуть, хохотать, как дети... Звук автоматной очереди разорвал веселую и бесшабашную обстановку, заставил вмиг поставить дитя на ноги, пасть плашмя, её прикрывая собой. Подумали, что их кто-то обстреливает. Потом лишь поняли, что очередь была одна-единственная. Побледнели бойцы, вскрикнули, кинулись к схрону...   Харитина лежала у подножия горы, согнувшись на бок, словно прислушиваясь к земле, рядом лежал автомат, исходящий дымком. Кинулись парни, осторожно перевернули женщину и застыли в ужасе: очередь "Калашникова" снесла ей полголовы. Сергей кинулся к ребёнку, скрутил, забросил в кабину и, как был, в мокрых семейных чёрных трусах, поехал в комендатуру.     Засудили военных. Обоих. За несчастный случай и нарушение устава. В лагерях так и сгинули парни.   Харитину похоронили в закрытом гробу. Дочь её взяла родственница по линии мужа и увезла то ли на Полтавщину, то ли в Ровно.   Военных быстро призвали обратно в часть: "Урожай уж вывезли, нечего бабам глаза мозолить, да брюхатить их", - так решило начальство.   Июль, 2015 г.     "ДЕТОЧКА".     Коммуна "Червонный Гай" разрасталась быстро, прирастала и пришлыми отовсюду людьми, коих уже не знали её коренные обитатели. В тридцатых лихих коммуна прекратила своё существование одновременно с кончиной НЭПа и была преобразована в совхоз имени Димитрова, в честь болгарского политического коммунистического деятеля. "Как корабль назовёшь..." Вот и совхоз поплыл по неспокойным волнам страны Советов, ныряя в нищету и горе, терпя с людьми все годы предвоенного лихолетья, которое обернулось для сельчан непосильным поголовным трудом-каторгой за трудодни-палочки.   Трудно было всем, и это сказывалось и на семьях, в которых подчас рождались уродливые проявления личностных отношений, которые потом не могли объяснить и сами провинившиеся.   История семьи Васюты яркое тому подтверждение.   Мама, вспоминая о ней, грустила и потом долго вздыхала, будто могла спустя полвека что-то исправить, чем-то помочь своей подружке, Вареньке Васюте.     Их семья жила всегда обособленно: неразговорчивые, почти не поднимающие от земли глаз, трудолюбивые, но скрытные, они не снискали к себе того привычного уважения, которое складывается меж соседями и односельчанами. Но в "Гае" жили скромные люди - не лезли со своими наставлениями или навязчивой дружбой в чужую хату, которая стояла над обрывом речки Громухи у самой горы под смешным названием Булка.   Старшая дочь Варя росла тихая, скромная, послушная, втайне очень набожная, что тогда не приветствовалось. В пионеры и в комсомольцы не вступала, но в жизни школы принимала активное участие. В походы и на слёты её не пускали строгие родители, отговариваясь: "Прясти надоть", "Ленуху трепать пришла пора", "Нетель занеможила, сторожить будеть"... А уж об танцах или вечерах в клубе и речи не шло! На всё следовало от родителя:   - Она у нас ишшо деточка. Никак не можно.   Годы шли, а Варенька так и выросла за семью замками. Спасибо, что в школу кое-как отпускали, и то Мария Степановна, директор школы, сама часто навещала семью, что была явно из староверов, хоть и скрывала это, и ругалась с суровым бородатым отцом многочисленного семейства, Осипом Савватеичем:   - Будете препятствовать образованию вашей дочери - сообщим, куда следует!   Осип, тараща бесцветные "рыбьи" глаза, лишь краснел упитанным лицом и сипел грозно:   - Не имеете таких правов! Я их тожеть ведаю! Не отдам на сторону дочерь, она ишшо совсем деточка!   Как-то приметили подружки, что Варютка стала ещё меньше на улицу нос казать, даже посидеть на лавочке возле дома почти не выходит, а уж о том, чтобы сбегать на речку искупаться - и речи не шло! Так и дивились такой строгости девушки-подружки, пока осенью не разразился скандал...     На тридцатилетие годовщины Великого Октября всех сельчан согнали поголовно в клуб - ожидалось большое районное начальство и настоящие московские артисты, а среди них сама Мария Мордасова! Получился настоящий народный праздник!   Когда артистов проводили, народу приказали не расходиться - устроили всеобщее собрание по вопросам совхозных дел и нужд. Незаметно собрание перешло от обсуждения хозяйственных вопросов в плоскость личностных обсуждений. Тогда и всплыли нехорошие разговоры о семье Васюта.   Кто пустил ядовитый шепоток по рядам лавок - не узнали, но слух со скоростью пожара достиг ушей сурового, но справедливого председателя, Ильи Ивановича - коммуниста, бывшего продразвёрсточника, повидавшего на своём веку всего и всякого, "врагами стрелянного, попами отпетого, каторгой меченого", как сам грустно говорил. Выслушав наушника-секретаря, помрачнел худым изрытым оспой лицом, убил жутким взглядом несчастного мужичонку-доносчика, о чём-то тихо переспросил, на что тот лишь понуро утвердительно кивнул, метнув виноватый взгляд в сторону семейства с отшиба. Тяжело и протяжно вздохнув, Илья Иванович медленно встал с председательского стула, оперся кулаками о кумачовую ткань столешницы, тяжёлым недобрым взглядом обвёл враз притихших сельчан, дождался всеобщего уважительного внимания.   - Дошёл до меня нехороший слушок, товарищи. То, что он недостоин ушей коммуниста - умолчу. Смолчу даже о том, что никто не должен был передавать друг другу эту мерзость, - люди виновато опустили головы. - Но понимаете какое дело? Не принять мер не имею права. Как ни гадко, а придётся с этим разбираться, - осмотрел зал тревожными серыми глазами. - Детей и подростков младше шестнадцати лет выведите отсюда. Да проследите, чтобы ни один не остался неподалёку! Чтоб не подслушивали и не подглядывали! - через три минуты двери актового зала клуба закрыли, оставив снаружи несколько мужиков для острастки шибко любопытных мальцов. Председатель продолжил невесёлый разговор. - Вилять не стану. Не люблю я кружев словесных, знаете сами. Скажу коротко: есть все основания полагать, что в семье Васюта свершается беззаконие и преступление, - посмотрел на скамью, где сидело упомянутое семейство. - Осип Савватеич, к тебе вопрос имеется, - дождался, когда тот степенно встанет, поправляя рубаху под ремнём. - Ответь, суровый отец семейства: от кого твоя дочь беременна? - зал загудел, зашептался, заговорил. - Тишина! - прикрикнул Илья, подняв руку. - Ну, есть ответ, Осип?   - Беда с ею случилася. Ктой-то грех на душу взял, - пробасил селянин, прямо смотря в глаза начальнику.   Молодые парни загалдели, повскакивали с мест, возбуждённо крича: "Кто? Скажи! Накажем мерзавца! Варя, не молчи!" Но бедная Варютка лишь глухо молчала, закрывшись тёмным платком по самые глаза, скрывая бурую окраску на лице, да утирая крупные слёзы стыда на красивом лице. Мать Устинья испуганно прижимала кончик платка ко рту, переводя взгляд с мужа на дочь, качала головой, нервно теребила фартук поверх платья.   - Тишина! Тихо! Прекратить базар! - с трудом удалось начальнику успокоить взбудораженную толпу. Вышел из-за стола, спустился в зал, прошёл меж рядами скамеек, подошёл к несчастной девушке, резко вырвал её из рук семьи и вытащил в боковой проход, метнув взглядом на парней - сразу встали живой стеной, отгородив Варю от родных. - Теперь ты в безопасности, милая. Можешь сказать правду мне на ухо, - Иваныч укрыл девушку от взглядов своей спиной, подставил ухо. - Не скрывай больше. Не носи эту беду в душе. Освободи её, пока она тебя не удушила. Говори...   Люди пытались расслышать, вставали с мест, но мужики быстро вернули всех на место, погрозив крупными кулаками особо ретивым. Парни ещё одним кольцом окружили группу возле стены за колоннами, грозно сверкали глазами, осаживая и баб, и стариков, и сплетниц злобных.   Лишь через несколько минут пострадавшая перестала рыдать и тихо выдавила что-то короткое на пунцовое ухо председателя. Услышав это, он замер, выпрямился, взял за плечи Варю, пытливо и жёстко посмотрел в синие заплаканные глаза, дождался кивка, подтверждающего сказанное. Поняв, что ей поверили, девушка вновь залилась слезами. Постояв молча, пожилой мужчина тяжело вздохнул, передал её паре подруг, среди которых была и моя мама, Дуня, шепнул парням, чтобы не расслаблялись - предстоит битва.     Выйдя из двойного кольца молодых комсомольцев, прошёл на место за столом на сцене, грузно опустился на стул, нервно постучал пальцами по столешнице, что-то решая, строго посмотрел на участкового, приглашённого из соседнего отделения милиции, взглядом подозвал. Взглянув на парторга, осуждающе покачал головой, на что Михалыч, отчаянный и шумливый, едва не раскричался своим привычным: "А чо я-то? Я чо, Бог-вершитель? Я чо, семи глаз и пядей во лбу!?" Остудив его порыв, Илья Иванович встал, поднял покрасневшее лицо, посмотрел на отца Вари.   - Васюта Варвара Осиповна сделала официальное заявление по поводу насилия над ней и назвала виновника этого отвратительного преступления, - дождавшись гробовой тишины, обвёл сельчан печальными глазами, выдохнул с шумом, закончил речь коротко и жёстко. - Это её собственный отец, Васюта Осип Савватеевич. Поклялась жизнью. Я ей верю.   Услышав в абсолютной тишине чёткие и жуткие слова председателя, мать Вари, Устинья, резко встала со скамьи, дико вскрикнула раненой птицей и... рухнула на пол без чувств. К ней кинулись бабы, попытались привести в чувство, вскоре протиснулась фельдшерица местная, склонилась над несчастной, потрогала, пощупала, посмотрела и медленно встала, смотря поверх склонённых спин сельчанок на Илью Иваныча испуганными карими глазищами. Все стихли, поняв, что случилось непоправимое.   - Она мертва. Сердце разорвалось.   Мужики накинулись на рванувшегося прочь Осипа, скрутили, подтащили к сцене. Варя с криком кинулась к матери, бросилась на её грудь, зарыдав. Долго было шумно в зале. Еле успокоили людей.   - Полюбуйся на дела рук своих, гражданин Васюта. Ради похоти ты сам разрушил семью и убил мать твоих детей. Сломал жизнь дочери и сделал сиротами детей. Их ждёт детский дом, - начальник говорил тихо и глухо, не в силах смотреть на сверкающего непримиримыми глазами стареющего кровосмесителя. - Увози его тут же - не ручаюсь за сельчан. Разозлил он их сильно, - прошептав участковому, попросил парней помочь служивому затолкать виновного в машину.   Они бежали рядом до самой Булки, пока транспорт не выехал на твёрдую укатанную гравийную дорогу, ведущую в райцентр. Двое местных мужиков сидели по бокам Осипа, связанного по рукам и ногам, и угрожающе молчали всю дорогу. Как ни кипело в их душах и сердцах возмущение и желание мстить, но смогли сдержать слово, данное председателю - уважали фронтовика шибко.     Так всё и вышло, как он предрёк тогда в клубе: детей определили в детский дом. Варя родила мальчика, отдала в приёмную семью приезжих, они же и увезли её на Дальний Восток. Как сложилась дальнейшая судьба девушки никто не знает. Отца-растлителя посадили на десять лет, вскоре он погиб на зоне при невыясненных обстоятельствах.     Много некрасивого случалось в совхозе, многие были отправлены по этапу за "колоски", но такого дела, как в семье Васюта, больше не было - время суровое диктовало свои правила и законы. Лишь бабы долго вздыхали, жалея и безвольную Устинью-покойницу, и осиротевших вмиг троих сыновей, и несчастную сломленную Варю-"Деточку".   Июль, 2015 г.     ВАСЯ-"ГЕНЕРАЛ".     Василия в тот день дурное предчувствие просто преследовало! И сон был накануне чудной, будто он опять в своей Самарке, на речке малой, на Громухе, а на горе волки сидят. Нет, не боялся их, выросли почитай вместе. Хоть и хищники, а ум не проели - охотились вдалеке от села и многочисленных отар и стад, словно понимали, что в своём доме не гадят. "Вот бы и люди так делали! - улыбнулся Вася. - Эк, меня сегодня чёрт крутит, а! Вот и волки домашние во сне приплелись. Что там было, во сне том? А..., вспомнил: уж тянуть стал бубыря, леска натянулась туго, когда одновременно услышал волчий вой и... грохот за спиной. В последний миг и сообразил, что за шум - горка поехала! Набрякшая была над бережком тем, давно уже "дышала", как ворчали старики. Вот и накрыла она меня там, во сне. Проснулся в ужасе и крике, всё не мог отряхнуться от ощущения, что меня завалило и постепенно душит камень с землёй, - почесал голову. - Точно, привалило меня там во сне. Эх, не "вещий" бы только был". Только подумал...     ...Он стоял в блиндаже и дописывал под диктовку текст приказа генерала, когда ухом уловил... волчий вой! Ошалев, оторвался от письма, испуганно посмотрел на Михаила Семёновича. Тот тоже вскинул удивлённые глаза на ординарца, но спросить не успел. Дикий визг-вой, взрыв и... темнота. Василий в панике, в самый последний миг, бросился к генералу и, повалив, накрыл его собой. Что жизнь солдата - начальника надо спасать! Последнее, что помнил, была земля и камни, всё сильнее заваливающие его. "Сон в руку..."   ...Их не скоро откопали. Едва авианалёт закончился, все и бросились к блиндажу с лопатами. Генерал был без сознания, но без единой царапины - Василий весь удар на себя взял. С ним было хуже: травма головы и спины, тяжёлая контузия, перебиты ноги. В медсанбат так их вдвоём и отправили. Михаил Семёнович пришёл в себя к вечеру - ничего не помнил. Похоже, когда мощный сибиряк Вася Лебедь кинулся на него, закрывая собой, сильно ударил начальника головой об пол - сотрясение небольшое вышло. Вскоре генерал был в строю. Только сильно печалился, что Васи нет рядом - три военных года с ним неразлучно прошли, как сын уж стал.     ...Василия отправили сначала в госпиталь, потом долго ещё перебрасывали по больницам. Более менее, стал приходить в себя только в санатории уж. И никак не мог понять, почему весь персонал отводит глаза, когда он требует к себе своего ординарца, Василия Лебедя: "Почему он меня не навещает, каналья? А подать сюда моего секретаря! Я ему скажу отеческое-ругательное!" Долго не мог понять бедный, что он и есть Вася. Тяжёлая травма головы и контузия помутили ему разум - стал считать себя генералом тем. Не решались беспокоить правдой тяжелораненого. Так и был "генералом" до весны, пока в санаторий не поступила на работу новая медсестричка Варя Зотова.     Как-то вышла поискать в санаторный сквер больного Лебедь и нашла на скамейках вокруг большой круглой клумбы, на которой цвели цветы. Раз окликнула, другой - не реагирует. Подошла вплотную, называя по имени и фамилии. Только тогда и поняла, что раненый не в себе.   - Лебедь Василий, пора на процедуры.   - Какой я Вам Василий, девушка? - осерчал.   - Если мне не верите - прочитайте бирку у себя на груди, - не отступалась. Помогла ему расстегнуть байковую куртку от больничной пижамы - ленд-лиз американский. Добротный и красивой расцветки. Все солдаты их любили. - Вот, читайте...   - Это не моя одежда! - вскипел.   - Так..., идёмте в корпус, кое-что Вам покажу... - крошка-девочка вцепилась в гиганта-сибиряка тонкими ручками и потащила в палату, помогая с костылями - ещё плохо ноги слушались. В коридоре остановилась возле ростомера и весов. - Генерал сколько весит? - дождавшись ответа, взвесила Васю - не сходится вес. - А роста какого он? - получив ответ - измерила, показала результат. - Что, милый, усох в ширину и вытянулся в высоту? - озорно расхохоталась, поглядывая на пунцового молодого мужчину. - Идёмте, сделаю укол и отведу к массажисту.   Так Варя ненароком стала возвращать память и самосознание раненому. Только при ней становился Васей-сибиряком, а как снова одурь "находила", опять кричал, что он генерал. Варя же и написала письмо его жене, Глафире, с просьбой забрать мужа из госпиталя - что могли, врачи сделали, дальше лечить должно было только время и любовь родных.   Вася, как об этом узнал, расплакался и... отказался уезжать к семье. Влюбился в Вареньку. Навсегда. По-настоящему. Была она полной противоположностью его жене, навязанной в молодости родителями. Такая маленькая, миниатюрная, голубоглазая, белокурая, с ярким девичьим румянцем на всю щёку, весёлая и бесстрашная какая-то! Вот и потерял голову. С грустью вспоминал Глашу: высоченная нескладёха-каланча, почти с него ростом, костлявая и угловатая, с блёклым, пресным лицом, прозрачными "рыбьими", словно дохлыми глазами, с реденькими серенькими волосёнками на некрасивой голове, да ещё и глупа, как гусыня... "Ни кожи, ни рожи", - вздыхал, сидя на скамейках возле благоухающей клумбы. Нет, не хотел ехать обратно в нищую Сибирь, к нелюбимой, постылой семье.     Тут, на скамье, его и нашла однажды жена, приехавшая с его матерью Антониной. Бумаги подписали и силой увезли мужа и сына. Только и успел несколько минут урвать и попрощаться с плачущей Варенькой - тоже полюбила славного мощного парня. Но понимала - не судьба. Он женат и детей уже трое.   Оказался Василий опять дома. Немочь неохотно отступала, всё реже накрывало беспамятство, в котором опять был генералом, а в тяжёлые ночи, крича на весь дом, меньше звал Варю. Постепенно жизнь вошла в привычную колею. Ему всё-таки дали инвалидность, хоть и работал наравне со всеми в колхозе.   Дети в семье прибавлялись - всего их будет семеро у них с Глашей. Но до последнего дня Василий не сможет полностью оправиться ни от того ранения, когда их с генералом засыпало в блиндаже, ни от навязчивой идеи, что он сам генерал, ни от любви к синеглазой Вареньке.     Он проживёт большую жизнь, вырастит детей, дождётся внуков, но ни отца, ни мужа, ни деда из него так и не получится хорошего. Бил, гонял жену, ругался страшно на всех домашних без разбора, к старости возненавидел весь свет...     Хоронили с почестями - участник ВОВ. Даже военный оркестр Глаша выбила, говоря, что он, покойный, на войне ведь был генералом! Улыбнулись в Военкомате, понимающе переглянулись, но оркестр привезли. Только залпов над могилой не было - не положено их солдату, сказали.   Март, 2014 г.     МОСКОВСКИЕ ИСТОРИИ.     СМЕРТЕЛЬНАЯ ШУТКА.     С мужем возвращались из детской поликлиники на его "Москвиче"-"пирожке", и, заворачивая уже во двор с улицы Коломенская, стали объезжать здание почты. На её углу проезд перекрыла толпа народа.   - Серёж, поди глянь, что стряслось? - сижу, на руках дочь маленькую держу.   Вернулся через минуту, сел на место, посмотрел на меня лицом-полотном и... потерял сознание! Схватила аптечку, вскрыла зубами ампулу с нашатырём, привела в чувство.   - Что? Ну...? Что там?   - Ребёнка плитой привалило, - едва ворочал языком, не в состоянии сфокусировать взгляд.   - Держи, - сунула дочь ему в руки: бесполезно - в полном беспамятстве!   Пошла сама туда, держа дочь на руках.     Осмотрев здание почты и его технического выхода, ничего подозрительного не заметила - и козырёк на месте, и стены. Чем могло ребёнка придавить? Растолкала огромную толпу со словами.   - Пропустите, я врач.   Есть у меня такая черта: в критической ситуации становлюсь совсем другой, напористой, равнодушной и отрешённой - защитная реакция, что ли? Пропустили, поражаясь: какая врач, самой лет восемнадцать? Но расступились молча, только истерически визжала бабушка какая-то. Сначала не поняла ничего.   Возле ступеней сбоку на земле лежал мальчик лет семи-восьми, возле него, стоя на коленях в пыли, находился молодой участковый наш Филинов и старался делать искусственное дыхание "рот в рот", а рядом сидел молодой мужчина в крови и грязи. Понятно: он и начал оказывать помощь, теперь работал "сменщик".   - Что случилось? - обернулась к толпе, показав пальцем на первую же женщину, дав знак остальным молчать. Безнадёжно: загалдели, перебивая друг друга. Повернулась к мужчине на земле. - Ну...?   - Боковая плита с этой лестницы отвалилась. Дети шутя на него толкнули, мол, сейчас привалим, а она возьми, да и отвались. Он не успел даже отскочить, - трясущимися губами еле просипел под всеобщий гвалт и истерику.   - Отойдите, - смотрю на участкового, а он покачал головой и продолжил помощь.   Шагнула к пострадавшему, посадив на бок дочь, наклонилась к ребёнку и отвела густые тёмные длинные волосы на голове, осмотрела лицо, кожу, ногти рук.   - Он мёртв. Цианоз, трещина на черепе. Кровь уже свернулась. Можете остановиться.   Опять в исступлении покачал головой, всё продолжая уже бесполезную работу. Бабушка рядом закатила истерику, что-то выкрикивая.   - "Скорая" где? - спросила у людей.   - Сорок минут назад вызвали!   Понятно: добро пожаловать в нашу советскую медицину и сервис. Попытались уговорить какого-то водителя на серой "Волге", так тот отказал, мотивируя тем, что транспорт не его, а ведомственный, и за испачканные в крови чехлы с него спросят. Ещё один испорченный маленькой властью мерзавец.     "Скорая" приехала минут через десять. Едва взглянув на бригаду, грустно улыбнулась, посмотрев на участкового, которого едва оторвали от тела пострадавшего.   - Как Вы можете, держа своего малыша на руках, так быть спокойны!? И чему улыбаетесь?? - почти истерил уже статный крепкий мужчина.   - Эмоции здесь только помеха. Вот, посмотрите на эту бригаду: вот это - не врачи. Что угодно, только не медики.   Оглянулся, приходя немного в себя: старшая врач-наставник и трое "зелёных" практикантов с трясущимися руками и губами, уже рыдающие и... боящиеся прикоснуться к остывающему телу ребёнка. Да и сама старшая тряслась и плакала. Помощники!   - А Вы...? - ошарашенно уставился на меня.   - Нужно уметь поставить "стекло". И смотреть сквозь него.   Поразился, спросил адрес, проводил к машине мужа, который только-только стал приходить в себя.   - Вот полюбуйтесь - мужчина. В армии зону охранял, бунт заключённых на БТРах давил, а увидел кровь - в обморок, - села в машину, посмотрела на милиционера из салона. - А Вы молодец.   - Нет. Не спас.   - Он погиб мгновенно. Даже не успел испугаться. Вспышка и всё. Ему не было больно.   - Вы меня поразили.     ..."Скорая" увезла тело, обманув людей, что дитя без сознания. Записали, что его сердце остановилось уже в машине в момент оказания ему помощи. Лжецы. Лекарства потом пустят на продажу, понятно.   Филинов потом пару раз навещал меня, пил чай с дочерью на кухне, пытался чисто по-человечески разобраться в моём поведении тогда.   - Шок отошёл. Не снится он Вам...? - что-то старался выяснить для себя, бедный.   - Нет. И не будет. Не пустила за "стекло". Зачем? Ему не помочь было.   Так и не разгадал. И не приходил больше - муж ревновать начал.   Февраль, 2014 г.     ГОРЮХА.     Она была обычной советской девушкой-комсомолкой: скромная, старательная, в меру смешливая, неглупая и доверчивая. Простая даже по имени: Валентина Ивановна Петрова - ничего романтичного. Красива неброской красотой русской: белокожа, голубоглаза, с ярким румянцем во всю щёку и косой до пояса. Косу к окончанию восьмого класса отрезала, захотела себе "сэссон" как у Мирей Матье - получилось. Девчонки завидовали: "Ох уж волосы - копна и красотища!"   Пришло время уезжать из многодетного, шумного и нищего дома - мать отчаянно надеялась на старшую дочь: "Устроится в городе, выучится, станет помогать нам с отцом". Посадили родители дитятко на поезд, дали дрожащими руками тридцать рублей (от семьи оторвали!) и пожелали счастья.   - Не помрёшь с голоду-то. Поступишь, стипендию станешь получать, в тепле да сытости заживёшь...   Так и провожали Валю завистливыми глазами и сами, и соседи, что на тот момент оказались на платформе, и дети, тайком прибежавшие на полустанок, чтобы поглазеть на отъезд Горюхи - любили сестру шибко.   А она не радовалась, а запаниковала: "Куда еду? Как жить без родичей? На какие деньги одеваться-обуваться?" Но, пока ехала трое суток до столицы, страх поутих, настроение улучшилось, даже с нетерпением ждала, когда станет самостоятельной и взрослой.     Вышло не так радужно и легко, как думали родители и сама Валя. Долго мыкалась по Москве, училищ пропасть, а общежитий нет - Олимпиада на носу, 79-й год, всё забрали в ремонт, чтобы подготовить жилфонд к приезду тысяч гостей со всего мира. Уж отчаялась, поистратилась, ночевала на вокзалах да в парках, где было холодно и страшно.   А потом и вовсе беда грянула: украли кошелёк с последней десяткой! Только и осталось богатства, что в косметичке истрёпанной завалялась - пару с хвостиком рублей. И тут повезло: нашла училище с общежитием, правда, учиться там не хотелось вовсе - нефтепереработка. Работать направляли на нефтезавод. Но деваться уже было некуда - даже на обратный билет денег не оставалось.   Два года, что последовали за этим, Валя не любила вспоминать - горько и стыдно было: отчаянная нужда, презрение одногруппников, когда видели её потрёпанную одёжку и обувь, унизительная жалость в глазах бывалых баб с практики - совали поношенные вещички и горестно вздыхали: "Сами такое прошли", липкие приставания нахальных полууголовных парней, также, как она, понаехавших в престольную, явно скрываясь от своих органов милиции...   Спасибо мастеру группы - помог устроиться девушке курьером в Химуправлении, всё какая копейка, возможность одеться и не ходить голодной. Ох, и лихо ей было...! А из дома летели гневные письма, где мать упрекала неблагодарную дочь в нежелании помогать деньгами и продуктами, одеждой и мелочёвкой... А на что это было Валентине купить-то?   Совсем отчаялась, стала подворовывать в большущих универсамах да универмагах. Везло, не поймали ни разу. Смогла остановиться, увидев однажды, как попалась такая же бедолага, как её потащили в милицию. Потом краем уха услышала, что ту девчонку в отделении неделю насиловали все, кому не лень было, а потом засудили, "повесив" все кражи за три месяца по району. Этот случай отбил у Вали охоту воровать навсегда!     Когда на третьем курсе училась, солнышко заглянуло тощим лучиком и в её жизнь - влюбилась. Случайно. В чужого мужа.   Рядом с училищем была школа, там и увидела папашу славного мальчика. И обомлела: "Он!" И поплыла, глупая, по волнам мечты и любовной одури. Начала все деньги, что удавалось заработать на трёх работах по треть ставки, на одежду и косметику тратить, расцвела, похорошела, даже учиться стала хорошо, стипендию подняли. В общем, заметил её красавец московский, стал оказывать знаки внимания, попросил с сыном быть, приплачивал за работу няни. Закрутилось у них...   Отрезвление пришло быстро - вернулась из загранки его жена, и они переехали в другой район, купив кооперативную квартиру. Взвыла Валя дурным голосом! Едва окончила училище, с трудом мастер уговорил её не дурить, а идти по распределению работать, а то из общежития в раз выгонят - на улице с волчьим билетом окажется, ведь и временной прописки тут же лишат! И началась мука-жизнь: сутками работала оператором в цехе, в свободное время искала редких встреч с любимым и единственным.   Всё оборвалось в един миг: жена накатала, куда следует, жалобу на лимитчицу, преследующую её мужа. Валентину стали таскать по комиссиям, нависла угроза выдворения из столицы за аморальное поведение. Дала письменное обещание, что впредь не повторится подобное...     Вскоре возле девушки появился Пашка-балагур, такая же лимита, как сама, заморочил голову, что-то всё придумывал, тормошил, но она была, как под наркозом от потрясения и краха любви. Опомнилась где-то через год, когда уже ждала ребёнка. От Паши. Оказался честным - женился, дали молодым квартиру в новостройке - все с комбината туда переселились! Район шумный, молодой, с кучей детей - радуйся и живи!   Валентина стала мужней женой и матерью мальчика Петра, закружилась в семейных делах и заботах. Но счастья не вышло - Паша стал пить беспробудно! Оказалось, что он из семьи пропойных и буйных. Ох, и нахлебалась с ним Валюха-Горюха... Может, и сдюжила б, перемогла и эту напасть, смирилась, как все бабы, но... Сломалась, стала попивать тихонько, за мужем допивая-подбирая. Опустилась скоро. Но подкосило окончательно не питие, а...     Как-то с тремя друзьями шли из пивбара "тёпленькие" и весёлые. Компания ушла немного вперёд, а Валька замешкалась на углу дома - лопнул ремешок босоножки. И тут увидела его, судьбу, любимого, Валерия.   Возле обочины притормозила роскошная иностранная машина, из неё вышла красивая пара: мужчина и женщина. Пошли в магазинчик-кулинарийку, вскоре вернулись с тремя дорогущими и дефицитными тортами: "Полёт", "Прага" и "Птичье молоко". Женщина, вся "в фирме", с любовью льнула к такому же богатому спутнику...   Валя едва его узнала! Жадно разглядывала, зажимая руками рот, чтобы не закричать, впитывала глазами эту красоту, напивалась любовью незаконно и нахраписто, ощупывала мощную высокую фигуру бывшего возлюбленного мутными поблёкшими глазами...   Они уехали, плавно развернув дорогую машину, обдав бензиновой гарью и вонью Валентину, вышедшую из-за угла машинально, как под гипнозом. Проводив авто закричавшим от боли глазами, рухнула на колени и, склонившись, стала целовать то место, где стояли колёса. Теперь не сдерживалась - орала в голос, хрипло и страшно, размазывала по одутловатому красному лицу обжигающие слёзы, билась головой об асфальт... Опомнилась не скоро.     Друзья вернулись, потащили, что-то говоря - не слышала. Вырвалась из их рук с матюгами, отмахнулась кулачищами и пошла прочь на Москва-реку, туда, где гудели пароходы и рычали катера...   Пришла в себя поздно вечером, оглянулась: сидит возле шлюзов. Вспомнив дневное происшествие, вновь начала плакать, выплакивая всю свою несчастную и негодную жизнь. Долго рыдала. Так и просидела под деревом в углублении корней до рассвета.   Когда небо стало светлеть, в измученной голове страдалицы всплыла страшная, грешная мысль, от которой отмахнуться так и не сумела. Просто встала и пошла исполнять. Пробравшись на территорию шлюзов, воровато огляделась: тихо, все спят. Встав на створ, постояла пару минут, смотря на розовое небо, светло и чисто улыбнулась ему и... бросилась вниз на камни и штыри.     Спустя час, шлюз наполнился водой, северные створы раскрылись и пригласили внутрь пассажирский теплоход, направляющийся в круиз по Волге. Закрыв, медленно выпустил воду с южных и проводил судно, помигав фонарями.   Через пару часов матрос что-то убирал на корме и краем глаза заметил, что за судном что-то плывёт в кильватере. Долго не мог сообразить, пока не разглядел.   - Человек за бортом!   Поднялась суета, ход теплохода сбавили, потом остановили, на воду спустили шлюпку. Когда достали пассажира, поняли, что он не с их судна.   - Утопленница. Не один день, видать, в воде - синяя вся.   Вызвали милицию, сдали находку, невесть как зацепившуюся одеждой за выступ нижней ходовой части, и отправились дальше, не потревожив едва просыпающихся пассажиров.     На теле документов не было никаких. Милиционеры разослали запросы и ориентировки - пусто. Через месяц утопленницу похоронили в безымянной могиле на маленьком деревенском кладбище и забыли. Только дети ещё долго пробирались туда и рассказывали страшные байки о женщине, приплывшей к их берегам за теплоходом "Фёдор Шаляпин"...   Ноябрь, 2016 г. - И. В. А.