Как ни странно, но, вопреки прогнозам Горы, да и многих других, в том числе и большинства врачей санчасти, Серега выжил. Граната прошла между сонной артерией и позвонком и, раздробив основание черепа, вышла справа под затылком. Через семь месяцев с пластмассовой челюстью, железными зубами, парализованной левой рукой и шрамом на пол лица, вдобавок, глухой на правое ухо, он вернулся в роту за документами. А через пару недель, по инвалидности укатил на дембель.

   За этот непродолжительный срок Серега успел всем напомнить, что он еще не умер и по-прежнему способен поражать воображение видавших виды солдат.   Через три-четыре дня после его прибытия, на гауптвахту попал возвращавшийся из Кундузского госпиталя молодой солдатик первого батальона.   При заполнении карточки стоявший в тот день выводным Гора с самым невинным видом поинтересовался: а не знавал ли юноша раненого бойца по имени Сереженька Пивоваров? Не заметивший подвоха мальчик чистосердечно и даже с радостной готовностью ответил, что знавал и, более того, некоторое время лежал с ним в одной палате.   Ни секунды не сомневаясь в конечном результате своего изыскания, выводной с улыбочкой сытого удава завел паренька в комнату отдыха караула, заставил того залезть на стол, пригласив начкара - лейтенанта Аирова - и в самых изысканных выражениях попросил арестанта громко и подробно доложить все то, что рассказывал "наш дорогой боевой товарищ Сережа Пивоваров" об обстоятельствах своего ранения.   История, поведанная арестантом, поразила слушателей залихватской вычурностью сюжета, слезоточивыми сентиментальностями и удивительной, прямо феноменальной точностью нюансов боевой обстановки, - комар носа не подточит, как так и было...   В течение суток новоявленный "артист" еще трижды давал сольные концерты в палатках третьего и первого взводов и отдельный, с аншлагом, в каптерке - для офицеров второго батальона. Некоторые эпизоды из-за дикого хохота до конца договорить не давали, и их арестант повторял отдельно - на бис.   Пивоварову уже было все равно, и он честно, голосом утомленного служаки сказал: "Да, набрехал... а что мне было делать?!" С чем от него и отстали.   Правда, о его службе под конец Сереге все-таки напомнили: справку о том, что ранение получено в ходе боевой операции, рядовой Сергей Пивоваров так и не получил. Хоть и мелко, но все же...  

Глава 10.

     Рейд явно затягивался. Уже неделя прошла, а ему конца и края не было видно. Развернувшись всеми подразделениями по фронту, полк планомерно прочесывал один кишлак за другим. Духи, видя серьезность намерений шурави, предпочли не связываться и, отойдя подальше, ограничивались эпизодическими ночными обстрелами и работой снайперов с длинных дистанций. Если бы боевые действия проходили в другом районе, моджахеды, конечно, не спустили бы неверным такой наглости, такого продвижения в глубь своей территории (за первую неделю с момента начала операции войска отошли на сорок километров от лагеря части), но поскольку урочище Аргу являло собой равнину, где свободно маневрировала бронетехника (а подполковник Смирнов, кроме всего прочего, задействовал в выходе не только по половине стоявших по "точкам" первого и третьего батальонов, но еще и всю полковую артиллерию, всю реактивную батарею "Град", все "Шилки" и, вдобавок, две роты танкового батальона), - деваться "воинам ислама" было некуда. А, учитывая, что каждый мотострелковый взвод располагал тремя БМП - 2, становилось ясно: серьезных эксцессов со стороны духов не предвидится. К тому же стояла отличная солнечная погода, и в воздухе постоянно курсировали вертолеты полковой эскадрильи.   С каждым днем полкач все более и более входил в раж. Его умозрительные теории полностью подтверждались на практике; роты успели захватить два склада с провиантом. Хорошо замаскированные ямы, по три-четыре тонны пшеницы и риса, выдали местные осведомители ХАДа. Трофей немедленно передали на нужды города, о чем, естественно, сразу же оповестили кабульское руководство и штаб армии. Ну и самое главное - захватили несколько десятков единиц стрелкового оружия.   А ведь операция только начиналась, не были затронуты основные, прикрытые укрепрайонами, базовые населенные пункты.   Существовал еще один, для отчетности весьма немаловажный факт. Исходя из боевой обстановки, подполковник Смирнов видел, что рейд имеет все шансы обойтись малой кровью. За неделю произошло несколько подрывов. Один идиот прострелил себе голову из АГСа, и только лишь единственный солдат погиб.   В ночном переходе молодого бойца пятой роты снял засевший в развалинах чумного кишлака снайпер-одиночка. Парнишку подвела самонадеянно закуренная на привале сигарета. Он, поймав пулю в рот, видимо, так и не успел осознать, что же с ним такое приключилось.     * * *     Вообще в Афганистане многие погибали или получали увечья именно из-за собственной безалаберности, расхлябанности и непредусмотрительности. В каждой колонне и в каждом рейде несколько человек обязательно подрывалось на окруженных сплошным минным барьером точках, и, кстати, не только молодняк, но даже прапорщики и офицеры. "Замок" Дмитрий Метеля полтора года назад был свидетелем того, как на Третьем Мосту прогулялся по минному полю отошедший по малой нужде на два шага от тропы командир взвода химической защиты. Тогда всех поразило, как, не потеряв самообладания, старший лейтенант самостоятельно наложил себе жгут на культю ноги и выполз из опасной зоны.   Частенько случались и самострелы, в основном, при неосторожном обращении с оружием или при самом обыкновенном баловстве. В одном из таких случаев у парня, решившего почистить свой автомат прямо в танке, от случайного выстрела трассирующей пулей взорвалась гильза танкового снаряда, и все трое членов экипажа получили смертельные ожоги.   Случались и вовсе "комические" происшествия, например, история о том, как стоявший при прогоне колонны в боевом охранении молодой лейтенантик залез на два близлежащих валуна, дабы оправиться. Падая с метровой высоты, каловый массы замкнули контакты установленной меж двух камней противопехотной мины и мужику не только разворотило задницу, но вдобавок взрывной волной, как бритвой, начисто снесло половые органы. Впрочем, он остался жив...   Другой боец кастрировал себя еще более действенным способом. Найдя где-то крупнокалиберный патрон от зенитной установки, этот тыловой связист решил подготовить себе на дембель оригинальный сувенир. Усевшись на табурет, он принялся демонтировать красивую, покрытую латунными и никелевыми ободками пулю, зажав ее между ног. Ко всему прочему, он остался частично без пальцев на обеих руках и без одного глаза.   В завершение этой безрадостной темы стоит упомянуть, что за пять лет дислокации части под Файзабадом около тридцати человек по разным причинам утонули в грозной, стремительно омывавшей треть периметра лагеря, ледяной Кокче. И тонули в ней не только люди...   Буквально за месяц до выхода в Аргу два механика-водителя саперной роты, не желая возиться, облегчили себе работу тем, что загнали свой БРДМ прямо в реку. Правда, помыть его они так и не успели. Легкий бронетранспортер, подхваченный течением, выкорчевал внушительную каменную глыбу, за которую его заблаговременно зацепили тросом, и, как гордый "Варяг", набирая скорость, помчался вниз по реке. Машину попытались перехватить на точке Каракамар, но полтора десятка километров для бронетранспортера, не приспособленного к такому неординарному виду передвижения, оказались непосильной дистанцией, и он где-то по дороге затонул. А его незадачливые водители три с лишним недели провели на гауптвахте. Выпустили их лишь благодаря начавшемуся рейду.   В общем, дисциплинка в полку была еще та. Смирнова, рвавшегося к полководческим лаврам, она не могла не беспокоить. И он вскоре нашел довольно оригинальный выход из создавшегося положения. Погибших по глупости проводили как боевые потери, в штаб армии отправлялись липовые отчеты и наградные листы, а родители в виде компенсации за цинковый гроб получали еще и орден Красной Звезды (стандартная посмертная награда убитому солдату, в отличие от офицеров, награждаемых в случае гибели орденом Красного Знамени).     * * *     Проанализировав ситуацию. Подполковник внес в план рейда дополнительные коррективы. Теперь усиленный разведротой и саперами второй батальон занялся исключительно прочесыванием кишлаков, тогда как все остальные медленно, но упорно продвигались по старой дороге. Танки и "шилки" встали на "блок-посты" в ключевых точках урочища. А реактивщики и гаубичники расположились в центре долины и при необходимости могли теперь накрывать любой участок на всем протяжении района боевых действий.   Для пехоты наступили горячие денечки, подогреваемые обещанием любимого отца-командира встретить здесь, при желании, Новый год.  

Глава 11.

     За прошедшие с начала операции полторы недели Саша на деле познал, что имел в виду Шурик, говоря: "Главное в горах - не войнушка, главное - до войны доползти... Да, Гора?" На что тот, соглашаясь, молча кивал головой. От Матаича Саша узнал о случае, который под этим подразумевался и который, тщательнейшим образом все старательно обходили молчанием.   Шесть месяцев назад еще не вполне "очухавшемуся" после госпиталя Горе пришлось принять участие в тяжелейшем рейде в район Зуба. И на седьмой день длительных высокогорных переходов он сломался. Сутки еще шел сам - поддерживаемый товарищами под руки, без вещмешка, бронежилета и оружия. А ночью у него открылась кровавая рвота, и его в полубессознательном состоянии еще два дня тащили практически на себе. Благо, в последний вечер наткнулись на обитаемый кишлак, где взяли осла, на нем-то и довезли полумертвого снайпера к посадочной площадке. Еще одному парню в роте повезло намного меньше: к вертолету его принесли уже остывшим. Это был третий солдат батальона, погибший на этой операции от истощения сил и переохлаждения.   По возвращении в полк Гора неделю пролежал в санчасти, слетал на обследование в кундузский медсанбат и через трое суток, потеряв за эти дни двадцать килограммов веса, вернулся в роту. Несмотря, в общем-то, для высокогорного региона довольно заурядный случай, приключившаяся с ним, история больно ударила по самомнению Горы, и теперь только Шурик мог позволить себе, и то лишь намеком, такую роскошь, как наступить другу на любимую мозоль.   Один раз, уже в Аргу, шеф сказал Саше: "Смотри. Вначале подыхают морально, а уж потом отказывают ноги, причем тут же! Так что знай! Будет невмоготу - сразу говори!" После чего он дважды на затяжных переходах по собственному почину брал у подопечного ПК, хотя тот его не просил и вполне еще мог самостоятельно тащить свой пулемет.   Переходы в горах - самая настоящая изуверская, изощреннейшая пытка. Считая оружие, огромный боекомплект, бронежилет, каску, сухпай, вещи и прочее снаряжение, выходило в среднем до сорока килограммов; у пулеметчика чуть больше, у снайпера чуточку меньше Хуже всех приходилось расчетам АГС - те, ко всему своему еще тащили гранатомет, станину и ленты.   Через три-четыре часа после выхода в горы казалось, что еще пять минут - и солдаты попадают на месте. Но эти пять минут складывались в часы, часы в сутки, а бойцы понуро опустив головы и не глядя по сторонам - да пусть лучше пристрелят! - все шли и шли. Как тогда говорили, "на автопилоте".   После подобных переходов на привалах Саша, очумело уставившись пустым взглядом в небо, думал, что еще одного такого марша ему не вынести и его, так же, как Гору, понесут на руках, и с содроганием слушал смешки дедов, утверждавших, что летние операции - прогулка; то ли дело - зима! И, несмотря на сорокаградусную жару, это действительно было именно так. Самое главное, летом несли меньше вещей, к тому же к жаре быстро привыкали, а вот зимой к снегу, налипавшему на сапоги пудовыми гирями грязи, промокшей одежде и пронизывающим сырым ветрам, неизбежно прибавлялись невыразимые ледяные ночевки в заснеженных, промозглых окопах; а отсюда - неминуемые переохлаждения, обмороженные ноги и прочие "прелести" любительского альпинизма.   Неизвестно почему, но доблестное и умудренное воинским опытом командование славной Сороковой армии ну никак не могло понять, что ведущим боевые действия в высокогорных провинциях частям жизненно необходима такая мелочь, как свитера, банальнейшие шерстяные носки и нормальная обувь и что состоявшие на вооружении нашей непобедимой армии с восемнадцатого года бушлаты, кирзовые сапоги, байковые портянки и хлопчатобумажное белье - не лучшая амуниция для этих регионов.   Но сейчас стояла иссушающая осень, район Аргу к высокогорью не относился, и Саше оставалось только безрадостно гадать, что же его ждет впереди.  

***

     Последние три дня рота буквально падала с ног; три, четыре, пять прочесываний за день выматывали не хуже любого перехода. Все время бегом: машина - кишлак - дувалы, дувалы, дувалы... опять машина и вновь - дувалы, дувалы...   Если в первый день "шмонального марафона" еще как-то было интересно, то на третий Сашу уже мутило от встречавших его на подходе к селению терпкой пряной смеси кизячного дыма, козьей вони и стойкого, всепроникающего навозного смрада. Дедушки, разумеется, держались намного лучше - попривыкли, ну и, конечно, не упускали возможности перехватить в кишлаках местного айрана, лепешек и всевозможных бакшишей. Правда, приходилось им тоже несладко - дабы не нарваться на неприятности со стороны офицеров и особистов. Номинально эти вещи считались мародерством и теоретически вполне могли подвести под трибунал.   Несколько раз третий взвод налетал на бахчи, и тогда десанты БМП бывали доверху забиты сочными, но не очень сладкими арбузами и дынями. Два раза по ночам ели мясо. Первый раз Валерка ухитрился под носом у комбата подстрелить овцу. Шурик и Гора, тут же в селении, в течение каких-то пяти-семи минут ее мастерски разделали, а вечером, уже в другом кишлаке, сварили целое ведро аппетитнейшего, процентов на семьдесят состоявшего из одного отборного мяса, жирнейшего плова. Во второй раз, дня через два, взводу после друзей-разведчиков досталась внушительная телячья ляжка. В тот день, как назло, ни одной усадьбы, даже самой затрапезной, на пути не попалось, и телятину ели, жаря на углях костра. Молодая половина взвода до утра мучалась от поноса.   Поскольку сухпай сбрасывали нерегулярно, на подобные вещи офицеры роты смотрели сквозь пальцы, главное - чтобы большое начальство не видело.   Особых достижений у четвертой МСР не было, и ротный вместе с замполитами и командирами взводов, возвращаясь после встреч с комбатом, все более и более терял настроение и цвет лица. Солдаты эту перемену ощущали незамедлительно.   На четвертый день кишлачного супермарафона подразделению наконец-то повезло. Второй взвод чисто случайно зацепил какого-то подозрительного дедка, и не просто бабаишку, как потом выяснилось, начальника снабжения самого Джумалутдина, этакого главного интенданта. Быстренько посовещавшись и ничего не сообщив в штаб батальона, правоверного передали на ночь третьему взводу. Пономарев сразу отвел свои машины подальше от роты и встал на небольшой, открытой со всех сторон сопочке на ночевку.   Духа, по афганским меркам прилично одетого, но внешне неказистого, неопределенного возраста старика, немного побили - больше для острастки - и, связав так, что пятки оказались прижаты к локтям, на полночи бросили в свободный окоп, естественно, очень убедительно пообещав пристрелить утром.   Саша отдежурил первую половину ночи, а вторую проспал, различая сквозь поверхностный сон приглушенные плащ-палаткой голоса взводного, Шурика, Горы, глухие звуки ударов, невнятное бормотание и всхлипывания насмерть перепуганного бабая и высокий голос Шовката Шерназарова - переводчика взвода.   Через пару часов к Саше под плащ-палатку втиснулся Гора и, прижавшись спиной к спине, сказал:   - Спи, спи. Завтра тяжелый день.   Саша поинтересовался:   - Ну что он... Заложил своих?   - А куда ему, ублюдку, на х... деваться?!  

Глава 12.

     Командир роты, словно легендарный Эней на краю утеса, стоял на ребристоре сто сорок девятой БМП и, начиная от полкача и заканчивая Джумалутдином, крыл отборным матом всех и вся. Стрелки часов давно уже перескочили за четыре тридцать, а они все еще не выдвигались - ждали Хозяина...   Неизвестно каким образом, но о том, что четвертая мотострелковая "прихватила болтуна", Смирнов узнал той же ночью. В три тридцать подполковник лично связался со старшим лейтенантом и в самых изысканных выражениях порадовал обещанием: "... в назидание неблагодарным потомкам вывернуть очко наизнанку". Как чуть позже сообщил комбат, две машины со штабистами, возглавляемые Самим, спешили присоединиться к роте, дабы непосредственно руководить захватом базы оружия в кишлаке Хоксари.   Через тридцать минут обшитый автоматными магазинами, увешанный гранатами, дымами, ракетами и прочими цацками, небрежно перекинув через левую руку новехонький АКС, к 149-й подошел комполка. Кинув пронзительный взгляд на издерганного, обезумевшего от страха пленного, он прошипел в лицо старшему лейтенанту:   - Я смотрю, он у вас плохо спал...   - А у него бессонница, товарищ подполковник! - попробовал за ротного отшутиться стоявший поодаль Пономарев.   - Ты бы заткнулся, с-сучка! Сопляк вонючий, - не сводя злобного взгляда с командира четвертой мотострелковой, при всех неожиданно громко рявкнул Смирнов. Выдержав паузу, он резко повернулся на окованных сталью каблуках и пошел прочь. Но через пять шагов опять резко остановился и, медленно повернув голову, с угрозой в голосе, раздельно произнес:   - Если вы мне, недоношенные, провалите дело... - сгною!   К шести часам утра БМП четвертой роты и машины штаба полка вошли в небольшой, аккуратненький населенный пункт.     * * *     То, что в Хоксари живут "крутые перцы", виделось во всем. Добротные, немаленькие дома, откормленный и ухоженный скот, несуетливые местные жители, а главное - спокойные, уверенные лица. Идиллию обломали за несколько минут. Не прошло и четверти часа, как все жители, до единого, были согнаны к площадке напротив мечети.   В первую очередь занялись усадьбой "парняги номер один" - муллы. Сокрушая все на своем пути, взламывая стены, дверные и оконные проемы, в результате обыска обнаружили две мелкокалиберные винтовки советского производства и несколько пачек патронов к ним. Кроме того, нашли небольшой пистолет и крупную сумму денег - около восьмидесяти тысяч. Почему-то считалось, что более десяти тысяч афгани может быть только у духа. Муллу, благообразного, белобородого старца, смотревшего на шмон с нескрываемым презрением, арестовывать все же не стали.   Пока потрошили усадьбу, первые два взвода роты заняли господствующие позиции на самых высоких крышах селения, в то время как штабисты с полкачем и начальником особого отдела остались во дворе дома муллы, куда было решено сносить остальное оружие. С ним остался и командир четвертой мотострелковой. Пономарев, взяв с собой переводчика и Гору, погнал по кишлаку еле волокущего ноги пленного, который показывал на людей, прячущих, по его словам, оружие. За ними увязался и Саша.   Некоторые отдавали стволы сами, у иных приходилось искать. Иногда находили. За пару часов насобирали два десятка единиц. Но все - не то: в солидной куче не было ни одной по-настоящему боевой модели. В лучшем случае охотничье, спортивное или подобное ржавое старье, а в основном допотопные шомпольные ружья. Не улучшил положения и добровольно кем-то сданный симпатичный австрийский револьвер.   Взводный, заведенный с подъема, напоминал грозовую тучу и даже чуть потемнел лицом. Во время очередной ходки он затащил верещавшего благим матом бабая в крошечную клуню и, видимо, хорошенько там на него надавил. Эти несколько минут, пока Шовкат и Гора стояли на шухере, стали единственной передышкой, когда Саша смог перевести дыхание. Все время до этого он безучастно исполнял почетную, но неблагодарную миссию носильщика вражеских трофеев и как угорелый мотался между домом муллы и командой "сборщиков подати". Саша даже отдал свой пулемет Валерке - невмоготу стало...   После очередной встряски еще более пошатывающийся болтун указал на высокого, степенного дехканина средних лет. По словам отставного суперинтенданта, выходило, что у этого мордоворота припрятано два АКМа и еще кой-чего - по мелочам. Прибыв на его усадьбу, порядком замученные мужики ничего там не обнаружили, хоть и постарались на славу, а сам хозяин явно и не собирался расставаться с припасенным якобы арсеналом...   Потерявший уже всякое терпение Пономарев резко ткнул его обеими руками в грудь и заорал в лицо:   - Ну ты, тварь, где стволы?! Падла!!!   Мужчина, улыбнувшись и спокойно разведя руками в стороны, отрицательно покачал головой.   - А ну, дай ему пару раз!   Вторично взведенного солдата просить не пришлось. Перекинув винтовку в левую руку, Гора, широко шагнув, всадил дехканину ногой в центр живота, а когда тот, с хрустом ударившись всем телом о стену своего дома, согнувшись падал на него, он встретил бесчувственное тело страшным ударом локтя в голову. Раздался специфический треск ломающейся кости, и сметенный наземь афганец, словно в эпилептическом припадке, судорожно выгибаясь дугой, быстро-быстро засучил ногами по пыли.   Взводный окончательно взбесился:   - Ты, идиот! Ты что?! Бля! Да ты что, ох...?! Ты его убил на х...! Да ты нас всех... Посадят!   Гора, не вполне понимая, что произошло, яростно прохрипел:   - Та паш-ш-шел он!   Лейтенант и вовсе взревел:   - Заткнись!!! Все, тихо! Тихо... Давай, кретин, поднимай. Поднимай, б...! Говорю! Понесли! Быстро!   Подхватив под руки агонизирующее тело, они, выбиваясь из сил, поволокли его по крышам. Видимо, не сориентировавшись в суматохе, взводный, его напарник и тяжело умиравший мужчина через минуту оказались над усадьбой муллы. Начальство, увлеченно о чем-то переговариваясь, стояло к ним спиной.   - Толкай! - прошипел Пономарев. И когда Гора наклонил почти затихнувшее тело над двухметровым дувалом, лейтенант с силой пихнул труп ногой в поясницу. Толпа, услышав тупой удар тела оземь, как по команде, разом повернулась. Взводный, сколь можно естественней, промолвил:   - Вот б..., сорвался...   - Пономарев, где автоматы? - холодно поинтересовался полкач.   - Пока нет, товарищ подполковник.   - Все четверо - ко мне... Бегом!   Широко расставив ноги, подполковник Смирнов, покачиваясь взад-вперед, стоял перед замученной, парализованной страхом четверкой и, явно наслаждаясь производимым на них впечатлением, медленно и нарочито спокойно перечислял:   - Так, красавцы... Издевательство над пленным - раз, сокрытие оперативной информации в боевых условиях - два, зверское убийство мирного - оружия нет?... Нет! - мирного жителя - три... Не до х... ли? А? Пономарев?! Чего молчишь, сученка?   - Он сам сорвался, товарищ подполковник, - промямлил взводный.   - Ты мне брось, лейтенант, по ушам ездить. Я уже лет двадцать как кулак разрабатывать бросил! Понял!!! Ты кого нае... хочешь?! Мне что - сраку тобой подтереть, а? В общем, так... Ищи!!! Хорошо ищи! Как хочешь! Не найдешь... Ну, ты знаешь. Кру-гом! Свободны!!!  

* * *

     В течение пяти минут с трудом сдерживающий тихую, но страшную ярость командир четвертой роты и поникший, ни на что уже не надеющийся лейтенант, несколько раз указав на лежавший неподалеку труп, держали выразительную речь перед потерявшими всяческие иллюзии жителями потрясенного кишлака. Под занавес из толпы под дикий вой женщин, и гулкие удары прикладами выволокли полтора десятка мужиков попредставительнее и поставили в ряд у стены противоположного дома. Кто-то из молодых сбегал в дом и чуть ли не за бороду, притащили муллу - в ту же шеренгу. В пяти метрах напротив установили наземь три пулемета Калашникова...   Это был сильный аргумент. Через полтора-два часа окончательно загнанная четверка приволокла складываемые в отдельную кучу последние стволы.   Получилось весьма неплохо. С пяток "буров", китайский ручной пулемет калибра 7,62 мм, два АКМ - также китайского производства и двенадцать "выстрелов" к противотанковому гранатомету. Правда, самого гранатомета не было, но сия деталь уже не столь важна - два дня тому назад шестая МСР захватила в другом селении три или четыре РПГ, но без БК. Как раз - полный комплект.   Офицеры роты и штаба искоса поглядывали на комполка - кажется, пронесло. Когда все было окончено, он опять построил добытчиков перед собой. Выразив всем благодарность, подполковник, потрепав Пономарева по плечу, даже вроде как перед ним извинился:   - Ты уж прости меня, лейтенант. Сам понимаешь - война есть война! (К слову, в армии офицер, делающий просто замечание военнослужащему в присутствии его подчиненных, не только изменяет неписаному закону офицерского братства, но и впрямую нарушает конкретную статью воинского Устава, и подобные случаи крайне редки даже по отношению к сержантскому составу).   И когда уже казалось, что все окончилось благополучно, Смирнов сделал последний мастерский ход.   Наметанным глазом выхватив из группы Сашу, он похлопал его по щеке и спросил:   - Ну что, солдат, смотрю ты первый раз в боях?   - Так точно, товарищ подполковник!   - Ну и как он, Пономарев?   - Толковый боец, товарищ подполковник...   - Молодец! Как фамилия, воин? - У Саши даже в голове зашумело. - Рядовой Зинченко, товарищ подполковник!   - Запомню, запомню... А по имени как, рядовой Зинченко?   - Александр, товарищ подполковник!   - Ну ладно, Саня, коль уж все так обошлось, ты скажи своему командиру: вы этого выродка, - полкач мотнул головой в сторону трупа, - на р-раз вырубили?   - На раз, товарищ подполковник! - чуть не вскрикнув, радостно ответил Саша. В ту минуту он прямо-таки обожал этого подтянутого, прекрасно и по-своему элегантно экипированного, всесильного и сурового, но справедливого офицера. Эталонный командир... О! Как он потом себя проклинал...   - Ну вот! - весело улыбнувшись, сказал Смирнов.- А Пономарев говорит, что сорвался. - От благодушия на его лице и намека не осталось, перед солдатами вновь стоял холодный и жесткий, всем до энуреза привычный подполковник Смирнов. - Да?.. Пономарев?! - и, многообещающе подмигнув лейтенанту, направился к своей КШМке. На полдороге остановился и, выполнив то ли удар милосердия, то ли контрольный выстрел, обратился к командиру четвертой мотострелковой:   - Рядовой, как его... Зинченко, кто по специальности?   - Механик-водитель, - скривившись, словно от оскомины, нехотя ответил ротный.   - А почему с пулеметом бегает?   - Штаты, товарищ подполковник.   - "Штаты!"... - перекривил офицера комполка и, повернувшись к начальнику штаба, приказал:   - Рядового Зинченко перевести в роту связи! - Усмехнувшись, добавил: - На мою   машину!   - Товарищ подполковник! - развел руками старлей. - И так некомплект! Куда еще!   - Ну, не хватает людей - нарожай!   Прихватив в качестве охраны первый взвод, полкач укатил на своей КШМке восвояси.  

***

     Вполне возможно, приказ Смирнова так бы и остался пустым звуком, но НШ, многоопытный, пожилой и добрый мужик, прекрасно понимал, в какое положение поставил рядового Зинченко комполка. Посему он без всяких церемоний, усадив Сашу в штабной БТР, сказал ротному:   - В полк вернемся - с переводом не затягивай, - И, лукаво улыбнувшись, добавил: - У нас сейчас как раз ни одного пулеметчика - одни майоры с пукалками! Черт знает что...   Пока солдатня заканчивала шмон и укладывала в машину найденное оружие, к покойничку - а местные уже успели подвязать платочком челюсть, стянуть меж собой большие пальцы рук и ног и усадить над почившим какого-то жалкого, отгонявшего веткой мух дедка - подошел начальник особого отдела части. Профессионально ощупав у трупа основание черепа и шейные позвонки, он ухмыльнулся, покачал головой и небрежно задрал ему рубаху на грудь. Чуть ниже солнечного сплетения уже начал синеть огромный лилово-бордовый кровоподтек.   Еще в течение часа, чуть ли не разрушив все стены и сараи, четвертая мотострелковая потрошила усадьбу убитого, но так ничего там и не нашла.  

Глава 13

     Вечером, после "прогулки" в Хоксари, впервые по отношению к Саше прозвучало страшное, убивающее наповал слово - "стукачек".   Каждый понимал, что стать или даже прослыть осведомителем означает незамедлительную и позорную моральную смерть; и, тем не менее, стукачи были. И более того - их было много, так много, что в каждом подразделении их насчитывалось по несколько штук. Всякий обладающий властью офицер или даже прапорщик вербовал, и небезуспешно, собственную "агентурную сеть". Стукачами, или как еще их тогда именовали - "заложниками" (от слова - заложить) - становились по разному. Тут весьма показательно, как сделали осведомителями Тортиллу и Пивоварова.   Тортилла пришел в подразделение из иолотанского карантина. В первые же часы службы его приметил видящий людей насквозь гвардии старший прапорщик Старчук. Через пару дней он вызвал Тортиллу к себе в каптерку и порасспросил про жизнь. Угостив молодого солдата чаем и пожалев сиротинушку, а тот и правда был сирота - дед с бабкой воспитали, он в два счета расположил к себе не отягощенного интеллектом, но по-крестьянски расчетливого и хитроватого парня.   А сверх того, пообещав место каптерщика (сразу поставить на столь блатную должность душару мудрый дед, конечно же, не мог) и дембель с нулевой партией, старшина роты до конца афганского срока получил в свое распоряжение верного и преданного, лижущего барские сапоги с поскуливанием стукача-энтузиаста.   К чести старшины, он почти никогда корыстно не использовал полученную информацию - он в ней просто не нуждался. В четвертой мотострелковой старший прапорщик и так имел полную и ничем не ограниченную власть. Но все взятые на себя обязательства по отношению к своему стукачку он выполнил сполна: Тортилла последние полтора года службы занимал должность каптерщика и убыл домой в самой первой, "нулевой" партии. И это, учитывая, что Хозяин дембельнулся на полгода раньше!   Единственное, что подвело "дытынку", так это усугубленная общей умственной недостаточностью природная жадность. Он бы так и просидел в углу каптерки, втихаря постукивая на братишек, если бы не неуемное желание отсосать от всех титек сразу. Тортилла параллельно стал нашептывать на ушко ротному и замполиту, а когда в подразделение прибыл Пономарев, то в течение недели сделался его персональным денщиком со всеми вытекающими отсюда последствиями.   Вот тут-то и прокололся. Больше всех в четвертой мотострелковой он невзлюбил, а следовательно, и закладывал тандем Шурик-Гора, чем весьма усложнял жизнь последнего. А взводный, хоть и недолюбливал холуев и стукачей, да к тому же сразу в одном лице, все же охотно пользовался его услугами.   И тут перед лейтенантом встала дилемма: с одной стороны, никому так не перепадало от него, как Горе, а с другой, он всегда вынужден был держать его под рукой - не с тупым же Тортиллой в кишлак лезть?! Поэтому, забывая о былых распрях, в горах они работали, как правило, вдвоем. Чувствуя какие-то моральные обязательства по отношению к своему напарнику, командир взвода однажды недвусмысленно тому намекнул о причинах его постоянных "залетов". А под конец в самых изысканных выражениях настоятельно посоветовал "попридержать язычок".   Естественно, впрямую расправиться со "всеобщим любимцем" солдаты не могли и уже подумывали о несчастном случае во время прочесывания, как случился тот самый кошмарный зимний рейд на Зуб, где именно здоровяк Тортилла, также наверняка ощущая за собой определенную вину, почти три дня тащил на себе полуживого снайпера. После операции "дитятко", конечно же, уже могло, не опасаясь расправы, гоголем ходить из каптерки в палатку третьего взвода.  

* * *

     А вот история вербовки Пивоварова была совсем иной.   Серегу - после попыток членовредительства, уклонения от "почетной обязанности исполнения интернационального долга" и симуляции сумасшествия - взяли за одно место особисты, и он, гонимый страхом, стал добровольно закладывать всех: от последнего чмыря Гены Белограя до ротного. И только простреленная башка остановила столь рьяное исполнение "патриотического долга".   Вполне закономерно, что именно особый отдел имел несомненную пальму первенства в качественном и количественном составе своих осведомителей. Офицеры утверждали: армейские гэбисты при желании могут посадить любого, вплоть до командира полка. И, по всей вероятности, это были не просто слова.   На особистов работали не только солдаты из числа имевших серьезные залеты (Кто только их не имел! Недаром говорили: "План курят все - не все попадаются"!) но и многие - есть мнение, что очень многие - офицеры. Утверждали, что если "кадет" хоть раз стукнул, то на него заводится отдельная папочка, которая до самой отставки ходит за ним по пятам, от одного начальника особого отдела к другому.   Благодаря системе многоярусной вербовки, совершенно ясно, что если солдат закладывает офицера, а тот, в свою очередь, является осведомителем особого отдела, то солдат, через звено автоматически доносит и госбезопасности. Движение стукачества процветало пышным цветом.   И вот теперь к этому легиону причислили и Сашу. Все в глубине души понимали, что стукачем он, в общем-то, и не является, но усталые, озлобленные солдаты не желали проводить черту между "заложил" и "подставил".   Больше всех кипятился Шурик:   - Ничего, Гора, ничего! У меня земляки у связистов - и там достанем! Чмо вонючее! Урод!   Вечером того же дня в роту приехал утомленный комбат и, построив личный состав, передал слова начальника особого отдела: "Только очень успешные, я повторяю, ОЧЕНЬ успешные дальнейшие действия четвертой МСР по изъятию у антиправительственных банд-формирований оружия и боеприпасов удержат меня и командира части от разбирательства утреннего эксцесса в кишлаке Хоксари".   Понятно, что такой поворот, казалось, замятого дела только подлил масла в огонь. Больше всех были удручены ротный и Пономарев с Горой; а тут еще по общей связи передали, что по дороге в полк помер их "суперинтендант". И хотя пленному в вертолете якобы добавили разведчики, офицеры ясно осознавали, что при необходимости этот труп навесят опять же на них - еще один минус в безрадостной и безнадежной игре за чужую звезду.   Нервозность командиров незамедлительно ударила рикошетом по всему подразделению, и к концу четырехнедельного рейда ни одна рота части не могла похвастаться такими результатами, каких, при определенной доле удачи, добилась четвертая мотострелковая.  

Глава 14

     Невозможно с определенной уверенностью сказать, какими именно соображениями пользовался подполковник Смирнов, отдавая приказ о переводе Саши. Поднаторевший в кадровых передрягах, он безошибочно, конечно, мог предположить, на сколь великие неприятности обрекает этого зеленого солдатика. А вот же не передумал и приказа своего не отменил.   В части существовала давняя традиция - в виде утонченного наказания переводить проштрафившихся солдат боевых подразделений в тыл, а "вояк" хозслужб - в действующие роты, где первые страдали от несмываемого в глазах недавних сослуживцев позора, а вторые еще больше мучались от потери насиженных, теплых, как они говорили - "блатных", мест и самое главное - от страха.   Но какие бы там ни были причины, а Саша попал-таки в роту связи. Правда, еще один раз, он попытался изменить ход событий, но на робкую просьбу вернуть его назад - в четвертую мотострелковую - полкач презрительно-кратко послал его по излюбленному адресу.   Когда в день возвращения из рейда Саша пришел сдавать старшине оружие и немногочисленное обмундирование, изможденное подразделение, не раздеваясь, спало по палаткам. Самостоятельно пойти попрощаться и, главное, извиниться перед ребятами он не рискнул, хотя в течение недели мысленно изо дня в день прокручивал в голове предстоящий разговор.   Дед, несмотря на свою "крутизну" очень человечный мужик, ободряюще потрепал его волосы и посоветовал:   - Если что - подходи. Подмогнем!     * * *     Войдя в палатку связистов, Саша окончательно расстался с остатками наивных иллюзий...   В завешенном мокрыми простынями углу сидели человек пятнадцать в ушитой, по тыловой моде, до безобразия форме дедушек и насмешливо разглядывали в упор затравленно озиравшегося по сторонам, насквозь пропыленного Сашу. Перед ними, вытянувшись по стойке "смирно", стоял Удод; забитый связист-"колпак", один из немногих в этом подразделении, ходивший вместе с комендантским взводом в горы.   "Знают уже!" - ошеломленно пронеслось в голове Саши. В ушах звенело, от лица отхлынула кровь, а в животе образовалась гулкая знобящая пустота.   - Ну, ты! Стукачок! Вылетел пулей из хаты и постучал, а мы тут прикинем, пускать тебя, козла вонючего, или нет. Бегом! - прошипел один из здоровячков.   Выбирать необходимо было здесь и сейчас. Или - или. Если не сейчас, то потом уже будет поздно. Как ни как, а полгода Саша уже прослужил и все армейские нравы испытал на собственной шее. В какие-то ничтожные доли секунды невероятно ускоренным и сверхобостренным чутьем он проанализировал все, что ему было известно о подобных ситуациях, и, не веря собственным ушам, ответил, делая, наверняка, первый в своей жизни по-настоящему серьезный выбор:   - Да паш-шел ты!   Ощущая, как дрожат руки и предательски слабеют ноги, он небрежно закинул грязный вещмешок на голую сетку койки и вошел в проход между кроватями.   Как ни была сильна его растерянность, а в проход он зашел весьма предусмотрительно. К сожалению, это не помогло - Саша не имел ни силы Братуся, ни навыков Горы, ни даже гибкой и расчетливой дерзости Шурика. В полной тишине к нему стремительно-уверенной походкой подлетел один из дедов и небрежно влепил оглушительную пощечину.   Дед прекрасно знал, что делает. Ударив, он тут же отступил на шаг, а когда Саша, звонко закричав и беспорядочно замолотив воздух кулаками, с закрытыми глазами ринулся в безнадежную атаку, - чисто и сильно въехал ему сапогом между ног. Пока бывший рядовой четвертой роты корчился на загаженном полу, "дедулька" за волосы вывернул ему вверх голову и, смачно плюнув в лицо, благодушным голоском пропел:   - Ничего, выблядок! Я тебя еще не так достану!   К отбою, наступившему для Саши на два часа позже обычного, его успели избить еще дважды, правда, не так больно и страшно, как в первый раз.   Саша долго не мог заснуть, мучился от мысли, что с ним поступают правильно, так как он этого заслуживает; может, именно так и нужно поступать с теми, кто предает своих товарищей.   К утру он, правда, немного смирился: безропотно вместе с остальными затурканными молодыми убирал территорию и палатку. А перед разводом чистил чужую обувь и подшил четыре подворотничка.  

* * *

     Вообще-то, если говорить честно, с Сашей ничего сверхъестественного не произошло. Обычная разборка старых с молодыми, которые должны знать свое место и время. Они случались и в боевых подразделениях. Молодые и там намного чаще стояли в нарядах, на тяжелых постах в караулах, убирали палатки и территории рот. Но чтобы так вот три раза за день избить молодого - это было принято лишь у тыловиков, которые в рейды не ходили.   О том, что творилось в этих подразделениях, можно было судить, скажем, по такому случаю: в январе 1983 года трое "обдолбленных" старослужащих роты охраны, связав, бросили молодого сержанта в окоп, облили авиационным керосином и подожгли. К тому времени, как его потушили, у сержанта обгорело чуть ли не девяносто процентов кожи. Погода стояла нелетная, в Кундуз потерпевшего так и не отправили, и от его стонов и истошного крика, - а в то время санчасть еще находилась на территории палаточного городка, - почти двое суток не спал весь полк. Когда же он наконец-то умер, все вздохнули с облегчением.   Конечно - крайний случай, но то, что произошло с Сашей в роте связи, случалось каждый вечер и каждую ночь во многих тыловых палатках гарнизона. Другой вопрос, что подобные вещи не всегда сходили дедам с рук. Тут все зависело от офицеров. Им, вообще-то, было выгодно при помощи дедов держать в руках любого строптивого солдата из молодых. Да и сами дедушки постоянно ходили под топором, их в любой момент можно было за неуставные отношения "пустить по статье", на худой конец припугнуть трибуналом - до мокрых штанов.   Пугали, правда, не многие, в основном из числа добросовестных и рьяных служак. И совсем уж редко случалось, когда самим душарам удавалось "обламывать" зарвавшихся стариков. История с Горой и Гусем - наглядный тому пример, да еще и с благополучным исходом. Но история эта - исключение, а правило было совсем иным.   Полтора года тому назад в минометную батарею второго батальона - боевое, между прочим, подразделение - пришел здоровенный, выросший на цирковом манеже парень. И вдруг совсем неожиданно он угодил в немилость к одному сержанту-недоростку, который, прежде чем стать крутейшим замком, был не менее крутой чмариной, чуть ли не первой в батарее.   Циркач оказался парнем крепким и сразу сумел постоять за себя перед дедушками. В подобных случаях старослужащие, тем паче сержанты, поступают просто: изо дня в день ставят "оборзевшего духа" в наряды и ждут первого неминуемого прокола. Так и тут - на третьи бессонные сутки Циркач среди белого дня, стоя, уснул под грибком. Мимо "страшного сержанта" это нарушение ну ни как не могло пройти незамеченным, и он, куражась, затушил меж бровей дневального сигарету. В ответ, окончательно измордованный Циркач, не вдаваясь в объяснения, по самую рукоять всадил штык-нож в дедушкино темечко.   Он отсидел на гауптвахте больше месяца, после чего его забрал к себе принципиально набиравший пополнение исключительно из числа постояльцев гауптвахты бывший командир разведроты. Дело замяли, и Циркач, благополучно доходив с разведкой до дембеля, ушел на гражданку с медалью "За отвагу". Удивительный парень - единственный в полку, носивший на операциях спаренную АГСную ленту: почти тридцать килограмм, помимо собственного груза!   Ну а самым трагическим случаем в части была, без сомнения, история Петра Градова.  

Глава 15

     Это ЧП еще совсем свежо в памяти солдат, тем более что с Градовым оказался хорошо знаком Гора, начинавший вместе с ним службу на термезском полигоне.   Бывший Сашин шеф, сам далеко не подарок, рядом с Градовым казался жалким сопливым мальчишкой. К моменту призыва двадцатитрехлетний Петр был уже женат, имел детей. Он окончил машиностроительный техникум, учился заочно в политехническом институте, был кандидатом в члены партии и вдобавок ко всему депутатом Челябинского горсовета.   С огромным, грамотным и толковым мужиком в карантине считались даже офицеры. Но по совершенно непонятным причинам по прибытии в боевую часть его засунули в самую захудалую дыру - роту охраны аэродрома. И там случилось самое худшее, что только может произойти с молодым солдатом в Советской Армии - он очутился один среди старослужащих-бабаев.   Около недели Градов терпеливо стоял на посту - "за себя и за того парня", а потом взбунтовался. Не управившись со строптивым салобоном своими силами, урюки традиционно попросили помощи у своих. Объединенными усилиями среднеазиатского землячества им удалось Градова зверски избить. Но отнюдь не сломить...   На разводе, ни от кого не прячась, Градов подошел к командиру подразделения. Тот же, не долго думая, со словами "Здесь тебе, выродок, не Дом Советов!" - послал его куда подальше. Но Петр был не тот парень. Пресмыкаться перед бабаями он не стал и в тот же вечер от души отделал троих из них.   Быстро сообразив, что просто так душару им не обломать, бабаи решили провести показательную экзекуцию.   И на следующее утро толпа соплеменников, изрядно попинав ногами, под обкуренный смешок закопала Градова по шею в кучу песка. В течение всего дня урюки, празднуя грандиозную победу, гоняли косяк за косяком и поочередно оправлялись Градову на голову. Когда же он, то ли от холода, то ли от невыносимого отчаянья, потерял сознание, тело выволокли из ледяной ямы, развязали и, словно падаль - вниз головой, засунули в мусорный контейнер.   Сутки после "наказания" Петра не трогали, а после среди ночи вновь самонадеянно поставили в караул.   Заступив в свой последний наряд и дождавшись, пока курнет и уляжется последний чучмек, он за полтора часа до рассвета спустился в землянку, зажег свет и, дав сослуживцам несколько минут на протирание глаз и осмысление ситуации, поделил на четверых четыре магазина; после чего спокойно ответил на телефонный звонок и популярно объяснил ротному, что это у них тут за стрельба такая.   Когда побелевший от ужаса командир роты охраны в одних подштанниках и кедах примчался на пост, Градов, не вдаваясь в подробности, одним чудовищным ударом приклада раздробил капитану челюсть, а заодно и вышиб большую половину зубов. После чего равнодушно сдался до инфаркта перепуганному командиру эскадрильи.   Вид залитой кровью крошечной землянки и четырех исшматованных, изжеванных ста двадцатью выстрелами в упор тел, по всей вероятности, произвел на "начпо" и "насоса" столь яркое впечатление, что они, позабыв о былых разногласиях, приняли поистине драконовы меры и к концу года шестеро особо заслуженных дедулек уехали дослуживать в дисбат и зону.   А Градов на девять месяцев сел в кундузскую гарнизонную гауптвахту. Попав через некоторое время после этих событий в медсанбат, немного отошедший от болезни Гора чуть ли не на коленях упросил своего земляка, молодого лейтенантика медслужбы, устроить ему свидание с Петром. Офицер, еще не до конца закаленный армейским бездушием, под видом санобработки помещений (а в тот год свирепствовала эпидемия брюшного тифа) побывал вместе с одним санитаром и переодетым Горой на губе и дал им возможность в течение нескольких минут переговорить через решетчатую дверь "тигрятника".   Градов довольно-таки неплохо выглядел, говорил, что к нему очень хорошо относится караул - как ни странно, но у него все время заключения не переводились сигареты - и что скоро состоится суд трибунала, где его, скорее всего, оправдают. Он утверждал, что ни о чем не жалеет, что, если все вернуть назад, то он бы поступил точно так же, да в придачу пристрелил бы и ротного. Бывший командир на следствии и очных ставках, по образному выражению жильца "тигрятника", "прикрывает мною свою разъе... сраку". Растирая сопли отчаянья, капитан божился и уверял следователей военной прокуратуры, что рядовой Градов о творящихся во вверенном ему подразделении беззакониях не докладывал и что вообще он был никудышным, бестолковым солдатом, который только и делал, что спал на посту, занимался онанизмом и увиливал от службы.   Еще через полгода состоялся суд, и Петру влепили семь лет усиленного режима. Самое любопытное выяснилось позже. Оказалось, что домой Градов вернулся ровно через два с половиной года после своего призыва, и его освобождение совпало по времени в возвращением сослуживцев на дембель. Все это, к слову, произошло задолго до горбачевской амнистии.  

Глава 16

     Известие о том, что в роте связи Саша низведен до уровня чмыря, в третьем взводе восприняли как нечто само собой разумеющееся. Правда, особой обиды на него никто не держал, но и изменять к лучшему его положение никто не собирался; да и не принято было вмешиваться во внутренние дела чужого подразделения.   Кроме того, вечером, по возвращении из рейда, произошли события, которые надолго отвлекли весь взвод от судьбы бывшего сослуживца.   Шурик, окончательно доведенный тупостью Гены Белограя, сорвался и допустил две грубейшие ошибки: во-первых, перед тем, как набить тому морду, должным образом не осмотрелся по сторонам, а, во вторых, от души припечатав Генулю личиком о задний десант сто сорок седьмой БМПшки, рассек тому бровь.   Как назло, в десяти метрах позади от разыгравшейся баталии стоял БТР комбата, и все действо развернулось перед взором НШ батальона, легендарного Цезаря капитана - Ильина.   Спасая будущего замкомвзвода, офицерам роты пришлось костьми лечь, доказывая, какой он умница-сержант и какой урод, и недоделанный дебил Белограй. В ход пошли все доводы, начиная от наградных и комсомола, и заканчивая доводами типа: "До дембеля - в наряд по кухне..." и "Из туалета, засранец, не вылезет!"   Ценой неимоверных объединенных усилий сержант отделался полными штанами и семью сутками гауптвахты, где, естественно, неплохо отдохнул, ежедневно лопая тушенку и балуясь сигаретами с фильтром, исправно поставляемыми из магазина верным другом. Кроме того, Шурику влепили строгий выговор с занесением в учетную карточку по комсомольской линии, а также заставили принести публичное покаяние перед незабвенным Геночкой, за что в тот же вечер Белограй вновь изрядно отхватил по шее. Ну и, конечно, сержанта на пару месяцев сняли с занимаемой должности командира отделения, и он в перерывах между выходами, скрепя сердце, исправно заступал простым дневальным в наряд по роте - через день и в течение целого месяца.   Как только страсти отбушевали, о Саше почти никто уже и не вспоминал. Похоже, всех устраивало сложившееся положение дел. И только одному человеку эта ситуация не давала покоя - Горе.   Через пару недель после побоища он, разговаривая о чем-то с бдительно охранявшим свой пост у оружейной палатки Шуриком (оружейка четвертой мотострелковой находилась как раз напротив палаток роты связи), приметил тащившего, надрываясь из последних сил, бак с ключевой водой своего бывшего подопечного. Увидев Сашу, друзья в обе глотки заорали:   - Зинченко! А ну, бегом сюда!   Наслышанные о знаменитой парочке, дедушки-связисты предпочли не вмешиваться и, благодушно покуривая, не вылезали из своей курилки.   На подошедшего Сашу тут же навалился Шурик:   - Ну... рядовой Зинченко, доложи бывшему командиру, как служба?   - Плохо, товарищ сержант, - опустив глаза, пробурчал Саша.   - А что так? - лучась от сочувствия, чуть ли не прошептал Шурик. - Чего молчишь?   - Не знаю...   - Зато я знаю! - Внезапно возвысив голос до крика, Шурик завопил так, что все от неожиданности вздрогнули. - Я знаю! Урод! Мы к тебе, как к родному, а ты?! Да кого ты заложил? Гору! Гору заложил! Вон, посмотри, - твои деды-мудаки припухли. Сидят - языки в жопы позасовывали. А почему. Знаешь? Знаешь! Даже эти козлы нас уважают!   - Я тоже!   -Не пиз...! Понял?! Так я тебе и поверил... Ну а ты, Гора, че припух? Что, тоже язык к сраке приклеился?   - Подожди, Шурик, не гони... Слушай, Саша, что за ерунда такая? Ты же не конченый! Ну... отвечай!   - А кто же он? - раздраженно вмешался Шурик. - Чмо, оно везде чмо! Стукачок! Давай, душара, схватил бачок и слинял отсюда!   - Стоять!.. - не приказал, а как будто отрубил Гора.   - А я тебе говорю, пошел на х.. , да побыстрее! - начал заводиться Шурик.   - Да погоди ты! Дай с человеком поговорить.   - Во, бля! Нашел человека... - Шурик отвернулся и с чувством сплюнул на охраняемую палатку.   - Ты что, Саша, - подошел к нему поближе Гора. - Тебя чему учили? Да они же у вас там все уроды! Смотреть не на кого...   - Да я попытался...   - Ну?   - Вырубили.   - Ну и хрен с ним! - никак не мог успокоиться Шурик.   - Да, конечно! Я ж не ты! - чуть ли не всхлипывая, оправдывался Саша.   - Эт точно... - немного все-таки поостыв, сменил гнев на сарказм Шурик.   - Подожди! - Гора вновь повернулся к Саше. - Ну и кто они? Дерьмо какое-то! Ты в наряды ходишь?!   - Конечно...   - Конечно! Возьми, зайди вечером с автоматом в палатку. Построй своих козлов по стойке "мордой на пол" и припугни малехо. Можешь в воздух популять, - хорошо действует!   - Вообще уроют...   - В жопе у них не кругло!   - Гора, че ты с ним базаришь? Че ты доказать хочешь? Ну, чмо! Сам посмотри... - Шурик явно терял остатки столь дефицитного для него терпения.   - Ладно, Саша, можешь идти... Но учти - мне стыдно. Не за тебя, конечно, - за себя! С тебя-то что взять - молодой! А я дожился. Мой напарник - хуже Генули! М-да... - Когда Саша уже отходил, Гора ему вдогонку крикнул:   - Слышь... Чем так гнить. Я бы застрелился. Или, как Градов, всем бы вломил, напоследок!   - Да уж, конечно! - засмеялся Шурик. - Сравнил хрен с пальцем. Градов! Градов - Мужик! А это?! Чмо! Понял, Гора, - чмо! Ч-м-о... тьфу, пакость! Эй! Урод! Мимо нашей оружейки не ходи, слышишь?! От тебя говном разит!   Деды-связисты, услышав последнюю фразу, радостно заржали - последний гипотетический бастион униженного и растоптанного Саши рухнул, словно детская пирамидка. То, что он не настучит, они своим безошибочно-интуитивным чутьем поняли еще неделю назад. А теперь смело можно было играть один на один. Деды-тыловики не собирались забывать о Сашином участии в большой боевой операции. Это унижало их в глазах остальных молодых в роте связи. Плохо действовало на их уязвленное самолюбие.