В марте 2002 года меня каким-то ветром занесло в женский монастырь под Елгавой. В повседневном обиходе -- Пустыньку.   И там нежданно-негаданно встречаю друга Витю, с которым я не виделся с десяток лет.   Он обретался там в качестве трудника-послушника, каковым и я стал через какое-то время. И после вечерних служб мы частенько отводили души в воспоминаниях о наших морских путях-дорогах.     Как-то раз, находясь в ночном дозоре по территории монастыря, мы периодически заходили в кочегарку, где так приятно было поболтать о прошлом в тепле и уюте. Правда, относительном.   Набрели на тему Латвийского пароходства.    

-- На "Валмиере" мастером был у нас Беликов, помнишь? -- раздумчиво спросил меня Витя.   -- Это который Анатолий, что ли? -- переспросил я. Мне было странно, что он вдруг вспомнил о капитане Беликове, отце моего хорошего друга Вадима.   -- Нет-нет, Рафаил Иванович.   -- А-а... Помню, помню, но не работал с ним. Вот Анатолия Беликова, тоже капитана, помню, и даже на кухне у него сидел, с сыном его, Вадимом, к зачетам готовились и... закусывали заодно.   -- Так вот Рафаил Иванович был уникум: он мог чесаться сразу в нескольких местах. Правый указательный палец он вставлял в нос. Правой ногой чесал по левой икре, а левой рукой гладил по животу. Обращается ко мне:   -- Витюша, ты долго будешь издеваться надо мной?   -- Как, -- говорю, -- издеваться? Вы что это такое говорите, Рафаил Иванович?   -- Но я же вижу, все шуткуешь.   -- Если это шутка, то простите меня грешного.   А дело...оно заключалось вот в чем. Я тогда являлся третьим помощником. Толстый был. На фото для паспорта моряка уши не влазили. Семь раз фотографировался.   Как-то капитан выспался и поднялся на мостик. Я на вахте стою. Приходит тот, в носу ковыряется. Ноздри, как у хорошего жеребца, головой можно залезть. А я из своего угла за ним наблюдаю. Дай, думаю, подколю его хорошенько. И говорю:   -- Рафаил Иванович, я вчера "Московские новости" читал и там объявление нашел, а в нем сообщается, что в Москве открылся Институт пластической хирургии.   -- Ну и что?   -- Ну и ничего, а вот только там носы переставляют. Сантиметр стоит 15 рублей.   Я действительно читал про это. Там в основном грузины и армяне записывались, да еще азербайджанцы.   -- А х... там, Витюша, не переставляют?   -- Не знаю, Рафаил Иванович, а носы точно. Сам читал.   Он так обиделся, уразумев подоплеку моей психологической диверсии, что, без своего последнего слова, повернулся и ушел. Я понял, жди подарок. Знал его характер.   Проходит час, другой -- того все нет, видно набирается сил и злости, готовится, поскольку ему со мной трудно было справиться в наших мелких стычках, в которых обычно побеждал я за счет своей энергии.   Приходит.   -- Ну, что, Витюша, мы вынуждены расстаться.   -- Вы что, Рафаил Иванович, на приемку нового судна уходите?   -- От зараза! Это т е б е дорого обойдется приемка эта. Ты что о себе возомнил?! Еще немного -- так ты и за господа бога сойдешь. Надо бы тебе язык-то укоротить! Совсем оборзел, дурачок.   -- А я напишу в "Комсомольскую правду", я комсомолец, -- гордо так заявляю.   -- Ну, попробуй написать, ты у нас писатель. Ты уже раз писал, что все корреспонденты забегали. Пиши, пиши...   Да, я уже писал про него. Стоим однажды в Вентспилсе. Погрузка. А тут разыгрался ураган. Стоим у 30-го причала. Груженые по самые помидоры. Стоим без движения, под дизелькой. С чего бы это все? -- думаю. Что делать? А он все рвется в бой. И тут я уразумел... Знаешь, они же за орденами гонялись, капитаны наши славные, мода была такая.   Появится тот на мостике: "Что делать, что делать? Ураган, мать его ети... Что делать?!". Это еще до 76-го года было, когда "Грамши" коснулся грунта не слабо.   Тогда ему говорю:   -- Что делать? Выходить надо. Полный вперед, и с песней!..   С другим бы капитаном такой бы разговор не прошел.   -- Так доложить надо, выходить или нет?!   -- Я на вашем месте, товарищ капитан, вышел бы. Вы же капитан! -- завожу его.   -- Ну, узнай, что там с прогнозом.   Что там узнавать, 8 баллов врежет только так. Ладно, иду замерять ветер. Замерил ветрячком. А капитан уже так и исходит нетерпением:   -- Ну?   -- 28 метров в секунду.   -- Куда ж мы пойдем, меня ж порвет!   -- А буксир?   -- Какой там буксир! Что делать?   -- Да надо вылезать, а то утопите всех нас тут, прямо у причала.   -- Вот болтун, вот болтун... Еще комсомолец, наверное?   -- Старый только.   -- Да?   -- Да.   Походил, походил... Наконец, кажется, на что-то решился. Обращается ко мне:   -- Мы, наверное, отойдем. Заказывай машину, лоцмана.   А старшим механиком был Шустеров Жора. Нет, вру, брат его, Володя. Который позже умер, царствие ему небесное, а Жора сейчас в Америке. Как "революция" здесь случилась, он и нырнул глубоко-глубоко, а вынырнул уже где-то в США. Но тут я вперед забегаю.   Одним словом, подошли буксиры. Кое-как отошли мы от пирса. Прошли ворота, буи, первый, второй. Лоцмана повезли с собой, лоцманский катер не выпустили. Лоцмана сдавали, уже прикрывшись островом Борнхольм, на спасательной шлюпке идущему в Вентспилс "Ардатову".   Штормило.   Я, по возвращении из Европы, не будь дураком состряпал заметку, что наш кэп чуть ли не герой. Послал ее в наш брехунок, "Латвийский моряк". Напечатали. Через рейс, не помню кто, привозит на судно очередной номер газеты. А пошли мы на Кубу, в длинный рейс. Идем, делать нечего, решил он почитать брехунца. Читает, читает: "В. Трусов, 3-ий помощник т/х "Валмиера"... Хитрый был татарин.   -- Беликов?   -- Да, татарин. Поднимается на мостик, морда серьёзно-хитрая. Ходит вокруг меня, как кот, и глазами луп-луп. А я сразу это уловил. И понял: надо атаку ждать. И сдачи надо сразу давать, не то съест. Почему вот я капитаном и не стал -- не могу молчать! Воспитан так был. Дрючили меня за язык поганый, как пса беспородного. Теперь только пришел к терпению и смирению. Боюсь, поздно. Не замолить все мои грехи.   В общем, ходит-ходит, ходит-ходит. Я морду колодкой, в стекло уставился, собой любуюсь. Подошел бочком, смотрит. Начинает издалека.   -- Витюша, осторожно, а то башкой стекло разобьешь.   -- Что вы говорите!   -- Ты, выходит, просил меня?   -- О чем, Рафаил Иванович? Что случилось?   -- А что это ты за статью такую про меня в газету написал?   -- А-а-а, вот оно что. Чтоб вам Героя дали. Вы ж на Героя тянете. Пора бы уж.   -- Какого Героя, к чертям собачьим?! Дурачок, меня ж посадят. В ураган кто ж это выходит?   -- Ну, я не знал. Простите великодушно. Я думал, за это Героя дают, -- дуркую с ним дальше.   -- Дурачок ты...   -- Что ж, всю жизнь только и слышу от вас: дурак-дурак... Вот и сдурковал.   -- Да не цепляйся ты к словам! Я ж любя.   -- И я л ю б я статью написал.   -- Так меня сейчас снимут с должности. За твое л ю б я.   -- Ничего, я вас восстановлю.   -- Да кто ты такой, что меня еще потом и восстановить?!   -- Кто я? Ваш третий помощник.   -- Дурак ты, больше никто, -- бросил он в сердцах и ушел.   Ладно, не первый раз стычка. Тем временем шлепаем мы себе потихоньку на Кубу.   У него были одни замечательные в своем роде ботинки. Если куртка была с 53-го года, то ботинки, наверное, с 41-го. Не знаю, где он их купил. Наверное, с войны остались. Правда, кожаные. Все давно потрескались. Ну, ладно, у матроса-моториста... А то у капитана! Он их зашьет дратвой, сапожным кремом нагуталинит, и любуется. Раритет!   Я же как-то не обращал внимания, в каких он гадах-обувке ходит. А мы перед Кубой заходили в Европу, груз сдавали, шли с лоцманом, немцем. И тот, смотрю, сильно заинтересовался капитанскими ногами. Смотрит и смотрит. Сядет на банкетку перед лобовым иллюминатором, уставится в него, потом нет-нет и на капитана поглядывает.   Кэп ноздри задрал: чмых-чмых, что-то почуял. Лоцман закурил трубку. А они ж, немцы, не дураки попердеть, когда злой дух из нутра на волю просится. Ну и пердят себе в свое удовольствие. И трубку заодно предусмотрительно курит, чтоб не так смердело.   -- Витюша, ты скажи ему, чтоб не курил.   -- Рафаил Иванович, немецкого языка не знаю. Ним бельмесын.   -- Так ты на английском скажи.   -- А что я по-английски скажу, когда он по-английски почти ничего не фурычит -- только команды понимает.   -- Вот и скажи ему что-нибудь типа шип-шип, что ли...   -- Это уже клоунада какая-то получается: типа шип-шип. Нет такого слова -- шип-шип!   Ну и ходит он себе, немец. Специально пердит. Влажный пук это по-научному называется. О чем я вычитал как-то у Сальвадора Дали, в одной его книжке. Там у него даже приводится целая классификация на сей счет... До того навонял, просто -- страх и ужас! Тут уже не выдержал сам кэп:   -- Ах, растудыть твою! Да не перди ты! -- по-русски завернул он лоцману.   А тот не понимает:   -- Вас ист дас? Что случилось? Может я не правильно веду пароход? Или что? -- смотрит на капитана и невинно так улыбается, фашистская морда, -- какая-то проблема?   Мастер пытается знаками тому немчуре показать, что, мол, шип-шип кончай. И курить, и пердеть прекращай.   Матрос на руле от смеха чуть не падает. Кэп это краем глаза заметил. Повернулся к нему:   -- Ты у меня досмеешься, за все про все. Домой поедешь после этого рейса.   -- Я нечаянно, товарищ капитан.   -- Что за нечаянно, едрит твою мать? Я что, по-твоему, капитан или хрен собачий?   Матрос отвернулся, продолжая смеяться в ворот рубахи.   Лоцман всё разглядывает капитанские ботинки, ухмыляется. Я тоже присмотрелся повнимательнее: батюшки-светы! Что за ботинки! Лебединая песня. Думаю, радуйся, последний раз ты ходишь в этих ботинках.   Выгрузились, выскочили из Европы, прошли Бискай; спускаемся к югу, к Азорам. Теплеет.   Почистил он как-то свои ботинки и поставил их на крыло мостика сушиться. А вонища от них -- несусветная... Я тогда и думаю: вот тварь! Не выйти на крыло.   Отостоял свою вахту, пообедал, поднялся на шлюпочную палубу, гуляю. У кэпа после обеда адмиральский час -- сон послеобеденный. Поднялся я на крыло незаметно, чтоб второй штурман на вахте меня не засек. Как взял я эти самые ботинки, как зашвырнул их в воду со всей, поднявшейся во мне выше ватерлинии, пролетарской ненавистью, так и кувыркнулись они безвозвратно. Никто не видел, никто!!   Проходит день, второй, тишина. Забыл он про ботинки. Потом как-то приходит ко мне на вахту.   -- Витек, послушай!   -- Что такое?   -- Караул -- ЧП! Чрезвычайное происшествие.   Я аж скукожился, от разбередившего меня на тот момент гомерического... нет, не хохота, а предельного внимания:   -- Слушаю, товарищ капитан!   -- Ты только не дуркуй со мной. У меня горе.   -- А что? Болезнь какая, или расстройство?   -- Да нет, хуже. У меня туфли украли.   -- А какие они у вас были?   -- Да ты помнишь, японские они были, кожаные.   -- Не помню, Рафаил Иванович.   -- Да как же, в которых я лоцмана всегда встречаю.   Это он проверяет. Но и мы, ведь, не лыком шиты! Отвечаю, как ни в чем не бывало.   -- Это те, что вам боцман приносил, в которых вы красили?   -- Да нет, кожаные у меня были. На крыле мостика я их всегда сушиться ставил.   -- А те тоже из сыромятной кожи.   -- Другие у меня были, туфли хорошие, парадные.   -- Ну и что?   -- Кто-то их украл.   -- Ай-яй-яй, надо же. Ничего, в порт придем, новые купите.   -- Да не надо мне новые! Те у меня с 57-го года. Я так их любил, так привык к ним. Я их в Японии брал. Когда еще в Японию попаду...   -- Напишите письмо премьер-министру Японии. Он вышлет вам новые.   -- Какой ты, все же, придурок! Кто ж их вышлет?! Я простой советский капитан. Ты еще в ООН посоветуй обратиться! -- как понес он меня по кочкам, -- дурачок ты, когда только ума-разума наберешься!   Хорошо, думаю, однако, ты разгрузился. И про ботинки свои забыл. А если б он узнал, что это я их выкинул, он бы меня наверное точно убил.   Ну да ладно, украли и украли, значит кому-то ж понадобились.   Больше разговоров на данную тему у нас с ним не возникало.   А тут как раз приходим мы в Вентспилс. Приезжает к нему жена и маленькая дочка. Он взял женщину с ребенком. Старший же сын его от первого брака, который к тому времени давно уже развалился, закончил институт финансовый где-то в России и уже работал. Его не было. И надо сказать: жена кэпа, прямо скажем, держала в ежовых рукавицах: что скажет, то и закон. Незыблемый.   А были как раз ноябрьские праздники. Встретились мы на обеде. Он сидит во главе стола, слева от него жена, а рядом -- Катя, приемная дочка, на моем месте. Я говорю:   -- Мое место не занимайте, так же, как и ваше, капитанское.   Смотрит он на меня, как будто впервые видит.   -- Идиот, где скажу, там и сядешь.   -- Как понять, сядешь? Вы, что, прокурор какой?   -- Оп-оп-оп! Ты вечно затеешь разговор не по делу.   -- Это мое место! Вы сами сказали: место третьего помощника здесь. Был такой разговор?   -- Ну, прости-прости. Садись. Ладно, Катя, пересядь сюда, солнышко.   Дальше сидим, кушаем. На второе была курица. Я смотрю: жена и дочка берут шкурку от курицы и кладут капитану на тарелку... Зачем?   -- А что это у вас, Рафаил Иванович, собачий обед получается?   -- Да, это мой обед. А это Катюша моя...   -- Рафаил, веди себя прилично, -- подала голос жена.   И тут, ни с того ни с сего, кэп как выдаст (чем и сразил меня наповал):   -- Ангел мой, прости меня. Ешь. Что вы все мне шкурку да шкурку! Сами мякоть трескаете. Что я вам кобелина беззубая, старая? Вишь, шкурой кормят капитана.   Я чуть не упал со стула.   Кэп же в это время, как ни в чем не бывало, обращается ко мне:   -- Витюша, может ты будешь шкуру есть? -- берет вилкой со своей тарелки ошмотья распотрошенной курицы с намерением перетащить все это в мою.   Мне тут же становится не до еды:   -- Я не буду.   А тот продолжает усиленно предлагать, как ни в чем не бывало:   -- Не обижайся, ешь. Что я, один буду?   -- Я что -- свинья, по-вашему?   Кое-как доел свой суп и быстренько восвояси смылся. Только меня и видели.   Они же, между тем, еще долго продолжали свой бесплатный цирк на дроте.   -- Рафаил, не хулигань.   -- Ангел мой...