В рубашке родился Митюков. Определенно.   Среди ночи решили ехать купаться на озеро в сторону Талсы. Поехали. Нашли озеро. Светила полная луна. Пока компания суетилась на берегу, Митюков решил покататься на лодке. Лодка как раз и нашлась в кустах. Отвязав лодку, Митюков погреб единственным веслом, оказавшимся в лодке. Все было просто здорово и фантастично. И даже лунная дорожка имела место быть.   Лодка быстро набирала воду, и вскоре Митюков оказался по шею в воде и ряске. И все так заросло, что выбраться было тяжело. Мешала одежда.

Митюков скинул ее и кое-как выполз на берег. Друзья его благополучно искупались, исполнили языческо-вакхический танец, распили водочку для сугрева, и тронулись в обратный путь.   Митюкова завернули в одеяло и засунули на заднее сиденье, где он и заснул благополучно.   Утром просыпается он в белой казенной палате и ничего не может понять.   Вылез из койки -- голый. Где это я? И почему голый? Выходит в коридор. Навстречу сестра в белом халате.   -- Скажите, пожалуйста, если я в вытрезвителе, то где моя одежда?   -- Ты не в вытрезвителе, а в больнице. Иди в палату.   Потом в палату заходит человек в белом, и радушно так предлагает:   -- Поговорим?   -- О чем?   -- Как о чем? Твои друзья-подруги в реанимации. С ними сейчас не поговоришь. Один ты уцелел. Не помнишь ничего? Перевернулись вы на талсинской дороге, раз пять кувырнулись. Ты голый там был. Вспомнил? А я, такой-сякой, следователь.   А надо сказать, что до этого Митюков где-то снял шлюху. Утром проснулся в одних трусах. В лесу. Все из карманов исчезло вместе с одеждой. А самое ценное -- паспорт моряка, без него в рейс не выпустят, если вообще выпустят. А тут отпуск кончается и в море идти скоро.   Митюков пошел в кадры. Старшим нспектором отдела кадров была Евгения Михайловна, которую все в обиходе звали Женей. Митюков и говорит: Женя Михайловна, у меня семейные проблемы. На рейс надо остаться на берегу.   Ну, что ж, семейные так семейные. Надо так надо. Решай свои семейные проблемы, да не тяни. Рейс первый короткий. На Антверпен. О' кей, говорит ОК, отдел кадров, т.е. Женя Михайловна.   Сидит Митюков на берегу, ждет с моря погоды, а с берега -- паспорт. В милицию-то не сообщает. Пароход его сбегал на Европу, возвращается в Вентспилс. И телефон молчит, нет паспорта.   -- Женя Михайловна, -- звонит Митюков, -- не решил я еще свои семейные проблемы, можно я еще на рейс останусь?   Михайловна, человек добрейший, не могла отказать Митюкову:   -- Оставайся, но...   -- Понял, понял, Женя Михайловна.   И опять тишина. И тут звонок:   -- Это вас отдел кадров беспокоит, зайдите к нам завтра, пожалуйста.   У Митюкова от неприятного предчувствия так и дрогнуло очко: влип!   Приходит наутро в ОК. Ничего хорошего для себя от этого вызова, разумеется, не ждет.   -- Ну, драгоценный Митюков, решил свои семейные проблемы? -- ласково к нему обращается Женя Михайловна.   Молчит Митюков, выжидает.   -- Нашелся твой паспорт. Аж в Новороссийске. Какой-то проходимец по нему устраивался в гостиницу, и с тем и попался. Но тебе от этого не легче.   За утерю морского паспорта полагалось лишение визы для посещения иностранных государств и, как результат, работа на берегу. В каботаже ли, в портофлоте ли, в судоремонтных ли мастерских. Хрен редьки не слаще. И по новой зарабатывать характеристику (какой я хороший!), чтобы опять выйти в большое море.   Так как документы из милиции шли через начальника, тот уже успел наложить резолюцию: "Уволить по собственному желанию". Просто решил зам. начальника тов. Камышан. Хотя для официального решения (не по собственному желанию), требовалось кадровая комиссия. Была такая игра в демократию и объективность. Многих людей кормила, которые у кормила подвизались. А так -- по собственному... и вперед!   Однако надо же человека как-то выручать. Работник-то он хороший; одна беда, что малость за воротник закладывает.   И вот, звонит Камышану Женя Михайловна:   -- А я его уже в колхоз послала, Иван Иванович! Там люди срочно требуются. Пускай перевоспитывается.   Камышан исправляет свою запись: "послать в колхоз на один месяц". С тем и убыл Митюков, спасибо, Женя Михайловна!   Была такая мера наказания -- колхоз. У пароходства были подшефные колхозы. И как в пароходстве образовывался излишек людей на берегу, на так называемом "биче", их раз -- и в колхоз, чтоб деньги не зря платить. Особенно в горячую летнюю пору, а то и осенью.   Через несколько дней приезжает председатель колхоза в Ригу и саморучно привозит Митюкова: "Забирайте его назад, иначе он мне весь колхоз развалит. Утро еще не началось, а у меня все механизаторы пьяные. Вместе с вашим Митюковым".   Для Камышана Митюков так и продолжал трудиться на сельской ниве, а на самом деле у Павла Васильевича на бич-хате отсиделся, пока подзабылось его дело и по накатанной дороге опять въехал Митюков на свою основную работу. Вернулся на свое судно. И продолжал дальше выкомаривать.     Ну и еще один случай: расскажу о его везении.   В поезде Рига-Воронеж Митюков вышел в тамбур покурить. Заходят две небритые личности:   -- Парень, ты выглядишь вполне справно, поделись с нами, чем можешь!   А тут мент проходит. Митюков думает: увяжусь-ка я за ним, глядишь уйду от вымогателей. А мент вытащил нож и к Митюкову:   -- Давай, колись, сука, нам некогда!   -- Так ты не мент, оказывается?!!..   И так это Митюкова возмутило, что он, в порыве праведном и пьяном кураже, выбил окно в двери и умудрился на полном ходу выброситься из поезда Рига-Воронеж. "То-то рты раззявили грабители, как я их уделал!" -- летел под откос Митюков и держал в памяти их удивленные лица. И хоть бы ему что! Только руку об стекло сильно поранил, но и тут ему повезло. Выпал он на виду у путевой обходчицы, аккурат перед ее домиком. Она тоже удивилась. Не каждый день из поездов вылетают пассажиры!     Я потом понял, откуда у него эта бесшабашность и безбашенность.   Как-то списались мы с судна. Приехали ночью в Ригу. Деваться мне некуда. Я тогда в Белоруссии жил. Митюков пригласил меня к себе -- и я согласился у него переночевать. И пошла гулянка в 2 часа ночи. И водка нашлась, и компания. На утро пошли в пароходство, оформили выходные, деньги отпускные и т. д. Вечером у матери Митюкова образовался день рождения. Собрался под этот случай у него кой-какой народ. Остался и я еще на один день.   А тогда в моду как раз вошел материал кримплен. И я в Вентспилсе пошил из него костюм. Никогда еще не было у меня такого костюма. Вот я и вырядился в него в тот день, собираясь в пароходство, да так в нем и остался на празднество Митюковых.   Праздник был в разгаре. Встает мамаша Митюкова и хочет речь сказать. Но народу уже было не до речей, в самый пик гулянки вошли, когда большая компания делится на маленькие, и каждый говорит свое и все-всё понимают, хотя никто никого не слушает. Тут его мамаша и говорит:   -- Я мама Митюкова! А мне слова не дают сказать! -- и с этими словами она хвать за скатерть и как дернет ее со стола со всем, что на нем было. Ты бы только видел!   А на утро я смотрю на свой костюм -- на спине дырка с голубиное яйцо. Кто-то старательно тушил окурок об мою спину. Обижаться? На кого, за что? Разве что, воспринять данное происшествие как этакий недвусмысленный стоп-сигнал ограничительный, что, мол, пора отсюда двигать. И побыстрее.. Чему я и последовал незамедлительно. Митюков-то везунчик, в рубашке родился, а мне каково!   На что и говорю ему:   -- До свидания, Митюков! -- за сумку свою дорожную, и восвояси. К семье. Все, хватит! Иду сдаваться. Время -- оно тоже ведь величина непостоянная, может растягиваться, а может и уплотняться. Сейчас, вот, невероятно уплотнилось. Стало быть, я не раздолбай самый что ни на есть распоследний, раз подобную констатацию факта незамедлительно воспринимаю, как руководство к действию!     А кримпленовый костюм мой пришлось выбросить. Теперь, наверное, его донашивает какой-нибудь из отирающихся у мусорных бачков возле нашего дома бомжей. Это -- если одежка тому не западло показалась. Только-то и всего.