Камышан любезно предложил мне "Райнис" и романтическую работу на Дальнем Востоке, на что я охотно согласился после моих перипетий в 18-ом подменном экипаже. Впереди были Япония, Вьетнам, Китай. Позади -- ...     8 мая 1983 года начался заплыв. Месяца 3-4 работали на Вьетнам. Потом зашли в Японию, в Иокагаму. Затем в Эквадор,15 дней грузились. Далее -- в Ригу на ремонт. А тут приезжает на судно Сапожников, наставник. "Давай на "Зиединьш". Выручай. Перегонишь сюда судно, потом поговорим". И я укатил с экипажем во Владивосток.   -- Так ты вокруг света и мотался?   -- Да, поехал опять во Владивосток.  

И надо сказать, что у моей жены Любки есть подруга -- Тамара. Органически ее не перевариваю. Муж у нее тоже в море ходит. Сам на Дальнем Востоке не работал, но прослышал, что там газ-квас, пьянь и все остальное. И жене своей доложил, а та Любке. А Любка мне и так, и этак: рассказывай, как вы там гуляли-веселились? Смотрю, триндит, балаболка, но на правду похоже.   -- Ты что за ерунду это городишь?   -- Володя Тамаре рассказывал.   -- Что он там может рассказать? Он там работал?   А тут, после разговора с Сапожниковым, приезжаю домой: собирай чемодан. Уезжаю.   -- Когда?   -- Завтра.   -- Куда?   -- Во Владивосток.   -- Ты шутишь!   -- Нет. Собирай чемодан.   -- Точно, какую-нибудь шалаву нашел. Сам, наверное, напросился?     И уехал я на "Зиединьш". Сделали свои положенные пару рейсов на Вьетнам, затем -- в Кобе, Япония.   Дедом был замечательный мужик, грузинский еврей. Может, слышал: Роберт Васильевич Кемоклидзе?   -- Как же, слышал.   -- А Васильевич был кадр с "Коперников". На "Штернберге" генератор сгорел, и за это его понизили, на группу ниже перевели. "Коперники" по машине считался 7-ой группой, а "Зиединьш" -- 6-ая. С Васильевичем было прекрасно. А потом он уехал и пришел этот дурила -- так его растак! Балбес. Ну и понеслось...   -- И с чего у вас там любовь пошла?   -- Да его метелили все, кому не лень. Матросы, электрики. Дурной был. Ходячее НБЖС в живом виде. НБЖС -- наставление по борьбе за живучесть судов, -- вполне безобидная книга. Ее закинул в ящик и хрен с ней. А этот же задолбает вконец, пусти только таких состоять при технике безопасности.   -- Вот такие люди и должны стоять на страже живучести и законности, а то нам дай волю...  -- Это еще надо посмотреть, как там и что.   Очень Балбес любил механизмы слушать и вообще любое железо. Подойдет так, любовно постучит: тук-тук-тук и ухо приложит к большому пальцу, а мизинцем в механизм уткнется и слушает загипнотизированно. Что он там слышал, хер его знает! Может быть: кто там? -- Балбес. И довольный, отходит.   Сапожников, помню, приехал. Уже мы на ремонт пришли. Обход они делали. А я на вахте был как раз. Зашли в фекалку, помещение, а там шестерня, зубчатый венец какой-то шестерни главного двигателя. Сапожников посмотрел: консервация старая, надо снять и новую нанести, и смотрит вопросительно на деда. А тот: хи-хи-хи, стучит по ней и слушает, ухо приложил. Ну, не Балбес ли?!   -- Чем же он тебя достал?   Рейс на Вьетнам я 4-ым делал с Кемоклидзе, а потом уже третьим пошел, с благословения Сапожникова. И пришел этот Балбес. А ЦПУ (центральный пост управления) там нету. ДАУ (дистанционное автоматическое управление) на "Коллонтаях" есть, но закинули его к едреной фене, несколько случаев было аварийных, и стали работать из машины. Там соленоидные электромагнитные клапана накрылись, горели, ну и забросили эту систему.   Значит, идем в море. Видимость прекрасная, погода ясная. Моториста куда-нибудь пошлю что-нибудь делать, то на шлюпку, то в рулевку смазывать-убирать. Я за машиной хожу, смотрю. От пульта отойдешь, этот дурак прибежит. Надо тебе вахтенный журнал -- бери! Ты -- дед. Смотрю как-то, журнала нет, ясно, Балбес взял. В конце вахты надо заполнять журнал. Он звонит сверху мне в машину: Григорьич? А где журнал?   -- У тебя, наверное.   -- А ты видел, как я его взял?   -- Нет, не видел.   -- А почему говоришь, что у меня?   -- А кому он, к лешему, нужен?! Кому еще на судне нужен твой журнал?!   -- А вот шпион вдруг попадет на судно и украдет?   -- Какой журнал, какой шпион?   -- А кто-нибудь другой...   -- И кому он нужен!!   -- Ладно, пришли моториста за журналом, но за журналом нужно смотреть.   -- Что я должен журнал охранять, или я, в конце-концов, механик?..     Приносит моторист журнал и в разделе, где "Особые отметки" записано: 4-ый механик Мануйлов В. Г. отсутствовал у пульта управления Главного двигателя с такого-то по такое-то время. Минут 15 я отсутствовал.   Приходит 2-ой, Слава Аннюк, вахту принимает.   -- Ты чего такой злой?   -- Да ну его к черту, -- объясняю.   -- Стоп, сейчас, погоди, -- Аннюк берет и пишет дополнение к той записи: "Навигационная обстановка -- ближайших судов локатор не просматривает. Метеорологические условия -- прекрасные. Море спокойное. Видимость ясная. Машина в ходовом режиме. Подпись".   В общем, казнили его до меня. Электрики.   Несколько раз сцепились мы с ним по поводу пульта. Опять же, в машине нельзя курить. Разрешается механику выходить на палубу курить. Все выходили. Почему я должен охранять твой журнал?!   С этим же понес он меня на командирском совещании. Разругались по поводу записи Аннюка в журнале. 2-ой механик, нет, чтобы старшего механика поддерживать, так пошел потакать 4-ому. Локаторы, видишь, суда не берут, море спокойное. Кончилось тем, что я заявил: если ты считаешь меня журнальным сторожем, черт с ней, твоей машиной. Гореть будем -- я буду журнал охранять возле пульта. И не отойду, пока не объявят: "Покинуть борт судна!", и уйду только вместе с журналом.   Вначале его побили матросы.   3-ий штурман прислал их трубку лага посмотреть. Я сижу возле пульта как раз после того командирского. Смотрю, матрос пришел. Прибегает Балбес, и понес:   -- Ты вахтенный механик или хер мамин?   -- Я -- вахтенный механик, -- гордо этак заявляю.   -- Блин, а тут в машину ходят матросы, которые не прошли инструктаж и не имеют права заходить в машину.   -- Не знаю, здесь матросов не было.   -- А в машине?   -- Откуда мне знать. Здесь обзор ограниченный. Вот пульт, а вот журнал. Это я вижу. Вот мой департамент. Разговор вчера был? Был. Я ж не могу с журналом по машине ходить. Вдруг где сифанет, испачкаю журнал. Это ж такой документ! Ты ж говорил: никаких отходов.   -- А я ж, я...   -- А ты опять журнал схватишь, опять какую-нибудь хренотень запишешь. Главный инженер Агафонов будет потом журнал смотреть, а там он весь исписан: какой-то хрен Мануйлов вечно отходит от пульта... Нет, разговор был -- к едреной фене! Я усек: первое -- это охранять журнал, второе -- не отходить от пульта.   Ты знаешь, меня не переговорить. И он урыл от меня, пошел матросам мозги вправлять. Один из них уже залез в шахту лага, и там ковыряется. Балбес, не будь дураком, взял и крышку лага закрыл и задраил минут на десять. Потом открыл, хи-хи, состроил свою педерастическую ухмылку. Ну, там матрос и врезал ему по сусалам! Вмиг исправил его искусственную ухмылку на вполне естественную гримасу испуга и боли. Смотрю, ко мне бежит.   -- Григорьевич, ты видел?   -- Что видел?   -- Да он дерется, сука! Свидетелем будешь.   -- А что я видел? Ничего я не видел.   -- Ну, как! Отсюда же все видно.   -- А на кой ляд мне туда смотреть? Я на манометры смотрю, а одной рукой журнал держу. Ни черта я не видел!   Электрики вздумали чистить-мыть генераторы. Но это ж полный звездец, -- допечь таких спокойных чудаков! Сашку Степанова, и другого Сашу. Из Питера.   На "Зиединьше" с приемки (а прошло уже 12 лет) только два человека оставались: Слава Аннюк и электромеханик Жора из Москвы. С ними Балбес не спорил. А остальным всем мозги вправлял. Прибежит, в кепке, в шортах, в маечке и за шкрябку, и -- давай ржавчину отбивать! Вроде физзарядки.   Матросы только покрасят, он следом голосить: матросы по ржавчине красят! Они на новое место перейдут, а Балбес по свежей краске шкрябает, вскрывает огрехи. Ну не все же 100% ржавчины отобьешь! Обдерут, зачистят, загрунтуют, закрасят: так по палубе полосами шли. Закрасили они как-то кусок, перешли на другой участок, а этот придурок свежую краску соскабливает.   -- Ты, что, блин, делаешь! -- несколько раз предупреждали, не действует. Ладно, перешли они на корму, палубу с мостика не видно. Он пока все на виду упражнялся, а тут увлекся и до кормы незаметно добрался. Здесь его матросы и приловили. В тамбучину заволокли, отдубасили и на десерт краской облили.   Электрики с утра генератор чистили. Я пульт стерег под девизом -- отойду от пульта только со сменой экипажа. И приучил уже Балбеса к этому. Тот и не рад был операции с журналом.   Спустился он в машину, видит, электрики. Сунулся к ним. Они сняли крышку генератора, принесли бензин в канистре. Смотрю, Балбес им что-то усиленно объясняет. А Жоры рядом нету.   Оба электрика спокойно моют кисточками. Он долдонит, те моют. Спокойные ребята... Потом не выдержали, бросили мыть, пустились в перепалку. Вопли пошли. Кинулся Балбес ко мне:   -- Ты что здесь стоишь?   -- Вахту несу.   -- А ты знаешь, электрики там притащили бензин!   -- Нет здесь бензина. Где бензин, покажи?   -- А вон там!   -- Там я не знаю. Не мой участок.   -- Ты технику безопасности знаешь?   -- Знаю. И твой приказ знаю: не покидать пост. Журнал стеречь.   Убежал. За это время электрики опять взялись, продолжают мыть генератор. Подбежал к ним Балбес. Побросали они кисточки, заволокли его за генератор. А там, возле носовой переборки спуск такой, на метр ниже к платформе, ниже плит машинного отделения. Вот там они его и зажали. И метелят, смотрю.   Сашка Степанов все в морду хотел подцелить. А Сашка питерский, каратист, не давал: в глаз нельзя, синяк будет, ниже бери. Ну и отделали в удовольствие себе и окружающим механизмам. Бросили, ушли на перекур.   ­­ --Так и представляю себе голос капитана: "А ты куда смотрел, у тебя на вахте любимого начальника бьют!"   -- Балбес подбегает ко мне почти с таким вопросом: "Ну, ты видел?!" - Ничего не видел.   Два спокойных чудака с нервами окоченевшего мамонта так вышли из себя, это что-то!   Жора приходит, в чем дело?   Электрики: иди, сам с ним разбирайся. К хренам твой генератор! Жора:   -- Что такое?   -- Работать не дает, сказал, что по ТБ (технике безопасности) нельзя в МО приносить более 100 грамм бензина единовременно. Бензин нельзя держать в стеклянной таре в машине, а только в железной банке. Принесли бензин? Ну и бес с ним! Не в стеклянной же посуде,- в закрытой металлической канистре. Что здесь такого! А этот гад пытается силой уволочь канистру.   Кладовка-то у них на самом верху, где аккумуляторная. И вот из этой кладовки по 100 грамм бензина носить в машину -- много наработаешь?.. Что он охренел окончательно? Разбирайся сам.   И так он постоянно получал пиндюлей. До ремонта. А от меня он уже после получил.     Отработали мы на Вьетнам, зашли в Кобе, и направились на Кубу под погрузку. Загрузились фруктами и -- в Ленинград. И хотя планировался сразу ремонт, но еще сбегали во Францию, еще куда-то мясо отвезли -- и на СРЗ, стали на ремонт. Месяца на два. Там у меня с ним на ремонте трения опять пошли. Стоим, ремонтируемся, меня не списывают (людей не было на биче).   Мало того, вообще со мной приключение на ремонте случилось. Кирпич мне в автомобиль швырнули, пришлось в дерево рулить.   У Аннюка вдобавок болезнь есть: как судно в доке, он страшно переживает, аж встать не может. Бюллетенит постоянно. Стабильно. Вот мы с Васей, третьим, и отдувались. А тут с ним в дерево въехали. Дело ночью было. Выбежал на дорогу пацан, я думал, споткнулся, в это время -- удар камнем. Стекло ветровое, каленое -- вдребезги! И Васе в лицо. Здорово повредило (хотя и зашили) лицо. Мне-то ничего.   Ремонт, между тем, продолжался. Как-то на вахте я был. Дело было вечером. Ко мне часто захаживали в гости то Серега Ботян с "Баусок", то Базилио с "Берга": тоже на ремонте стояли. Кто-то из них зашел, бутылочку на стол, мигом это дело сообразили, сидим, курим, треплемся. Никого. Май-месяц, тепло. На судне был еще старпом, Коля Колесов, хороший парень. Сидим, по стопке дернули, пузырь на столе стоит. Дверь настежь открыта, иллюминаторы открыты, тепло очень было. Блин, вдруг в дверном проеме появляется этот пидор, матрос с пожарником. Предупредил же накануне: не води в каюту, кого попало, позвони предварительно! Нет, ведет. Вот козёл!   А знаешь, там этот чангал, черный такой, чокнутый! То он вохровцем был, на воротах стоял, то в пожарники перешел. Особо чокнутый.   Ну и понес он! Я с ним корректно:   -- Хорошо. Вы нам агитацию пришли проводить о вреде алкоголизма или вы, все-таки, пожарник? Давай по стопке хлопнем и пойдем проверять.   Нет, разорался еще пуще.   Пошли по нарядам точки проверять, где завтра сварщики работать будут. Обошли машину, дежурные замечания сделал: ветошь там убрать, подтереть масло там... Поднимаемся.   -- А я не подпишу вам пожарные разрешения, -- заявляет.   -- А почему ты не подпишешь? Ты же смотрел все. Все что надо уберем, естественно.   -- А вот не подпишу и все.   -- А почему?   -- А почему ты пьешь?   -- А кто пьет?   -- А бутылка на столе была?   -- Вы пожарник, или -- из общества трезвости? Лекции ходишь, читаешь? Ты посмотрел, замечания сделал? Устраним. А это с чего ты? Я же не пьяный. И вообще это не должно касаться тебя, чем я занимаюсь.   Но уперся: не подпишу и все!   Потом, однако, отвалил. Грубить я ему не грубил, естественно. Сказал только, занимайся своим делом. И понял, что с ним бесполезно разговаривать.   Только он ушел, я сразу к Колесову. Я его при публике, особенно на командирских сборах, только по имени-отчеству, а так запросто-просто -- по имени. Коля, смотри, говорю, на всякий случай. В чем дело? Рассказал ситуацию. Ты видишь мое состояние, зафиксируй его, потому что если вдруг тот козел и в самом деле не подпишет эти разрешения, поднимется шум. Вот я и пришел засвидетельствовать, так сказать, свое лицо. Словом, раздолбал он матроса, чтоб у того голова не качалась.   А на утро точно: прибегает Балбес. Шум, гам, крик! Ай, еть твою, перееть!   Он когда приезжал на работу, забегал в пожарку, брал эти разрешения на проведение огневых работ. А тут афронт такой. Целая конфузия. В конце концов, подписали нам эти разрешения. Но он прибежал, и стал кадило раздувать.   Спридзан, капитан, был на судне. Вот, мол, так и сяк, Мануйлов пьяный был. Кто пьяный? Я пьяный? Спроси у старпома.   Балбес: Вот, благодаря мне, подписали бумаги, а чтоб было, если бы нет? Дошло бы до Агафонова, ты понимаешь, чтобы случилось? Тут бы сварщики загорали, судну простой...   -- Я виноват, что он чокнутый? Я при чем здесь?!   Он еще в охране когда был, всех донимал. Самый шизанутый вохровец был во всем мире. А как в пожарку перевели, совсем сдурел.   -- При чем здесь я? А насчет моего состояния, пожалуйста, старпом был на борту. Нет проблем.   Я скрывать не стал, когда Спридзан спросил:   -- Пришел однокашник. По стопке дернули, а тот увидел стопки на столе. Дверь была открыта, скрывать было нечего.   Все подтвердилось, никакой пьянки не было. Старпом говорит, что он даже и не заметил, что Мануйлов выпил, пока тот сам не пришел и не сказал ему об этом. Разъяснил ситуацию.   И вот этой мутотой Балбес донимал меня долго. А было это еще в начале ремонта. Потом мы вышли в рейс, и я еще месяца четыре молотил.   С ремонтом заканчиваем, блин, каждое подведение итогов меня вызывают из машины и начинают обсуждать. Как там у него? Нормально. Какое решение? Все тип-топ. Отлично.   Балбес:   -- Как отлично? Вот он на ремонте пожарные решения задробил.   -- Василий Петрович, у нас подведение итогов за какой период? А ремонт когда был? Уже три года назад, как закончился, ты что?   -- Нет, он тогда еще напился.   -- Кто напился? При чем здесь напился, ремонт и наше собрание?! Мы за прошлый месяц обсуждаем итоги социалистического соревнования. За август. А это когда было? В апреле?   Дело доходило до того, что как следующее подведение, его уже обрезали с этим. Смеялись все. И он как-то забыл про этот ремонт. На очередном собрании молчит Балбес, и кто-то реплику запустил на орбиту: а как же Мануйлов и пожарные разрешения? Стали ещё больше смеяться.   Да, вздумали они как-то на природу поехать. Кинулись в шлюпки. Балбес взялся старшим. 4-ый не захотел, я на вахте был. Балбес подписался, ладно. Спустили шлюпку, запустили движок, отошли от борта, а течение офигенное было, заглох движок. И как их поперло-поперло!   А на второй шлюпке 4-ый разобрал мотор полностью. Поршня все повытаскивал. На рабочей шлюпке тоже был движок, но ее пока снарядили да спустили -- стемнело. Куда унесло ту шлюпку, кто его знает. А стояли мы в Нуэвитасе, на Кубе. На якоре. Отплывших же прибило к какому-то берегу.   Я прыгнул в рабочую шлюпку, там двухцилиндровый движок стоял. Запустил его, и поехали мы их ловить. Нашли.   Я когда подъехал, стемнело и дождик стал моросить. А в той шлюпке уже все раскурочено. Балбес схватил набор ключей и накрутил: форсунки снял, трубки топливные отдал, уже замантулил полный демонтаж, с фундамента только не успел снять. Жалуется: да вот тут, блин, мол, да... В конце концов, выяснили -- фильтр топливный забился. Движку мощность добавляешь -- он глохнет, на холостых оборотах работает нормально. А этот все пораскручивал. И, в общем, и в целом все оказались виноваты. 4-ый, потому что его заведование, я -- потому что был 4-ым до этого.   Приволокли мы их на буксире. Я ему еще фитилей натолкал:   -- Зачем ты в темноте взялся это крутить?..-- и в горячке ляпнул, -- хотя б у тебя понятие какое было, это тебе не в журнал фуэтень всякую писать! Тут думать надо и соображать в этом деле. Когда гайки крутить. Не для твоих мозгов эта техника, какого хрена ты суешься, не зная брода?   Стоит, как придурок лагерный, руками разводит. Молчит. А тут:   -- Ну, что ты, Григорьич, ну что тут ругаться, ну дал маху...   -- Для чего ты форсунки снял?! Зачем?! У тебя пресс здесь есть? Опрессовывать их думаешь?   Молчал. Думал, оставлю его на берегу и уеду. Шлюпку одного оставлю сторожить.   Но как подъехали, так пошло!   Утром 4-ый, молодой парень, попросил помочь. Ладно, собрали движок.   А этот с утра начал поливать: форсунки не работают.   Мы пока в льялах собрали, что он там раскидал, болты и гайки. Собрали двигатель. Веду его на пресс: дзынь-дзынь! Иголочки стреляют, распылители -- в норме. Я их на ремонте новые ставил. Звенят! Смотри, мол.   Он -- свое:   -- Не работают, что ты мне доказываешь! -- а сам и на стенд не смотрит.   Я ему:   -- Пошел вон, дурак!   Это в форсуночной мы сцепились. И пошла у нас по новой грызня.   "Мануйлов считает себя умнее старшего механика!" И все в том же духе.   А я на ремонте попросил Сапожникова перевести меня на другую группу. Так как "Зиединьш" планировался опять на Дальний Восток, мне это никак не катило. Работать весело, но денег нет ни фига. Все деньги пропиваются, проедаются и тому подобное. И хоть уговаривал он меня остаться, я написал заявление на увольнение.   А как было?.. Два месяца по закону надо было отработать после подачи заявления. И попросил он меня еще немного поработать, довести до ума технику после ремонта. Ну, нет третьих механиков на бананах, хоть завались! Выручай, Григорьич!   Так вот и уговорил на два месяца, а я уже четвертый пашу.   Ты одно пойми, я как тот конденсатор, заряжаюсь, заряжаюсь, но когда-нибудь взорвусь. Боюсь, убью тогда Балбеса, доведет он меня. И мне это надо?   На увольнение я железно настроился.   Вышли в рейс, а полоскание мозгов идет по давно наезженной колее. Я ему: Василий Петрович, ты знаешь, что у меня уже двухмесячный срок вышел, когда судно еще в Риге было. Ты прекрасно знаешь, что я сейчас списываюсь, беру бегунок, получаю расчет. Отгулы мне не нужны. Я буду устраиваться на работу, отдохну и без этих выходных и отгулов. На крокодайле видел я эту вашу систему! ММФ твое, НБЖС и тебя вместе с ними! Отстань ты от меня, на грех нарвешься! Я его честно предупредил.   Не доходит до человека. Серия пожарных разрешений прошла, шлюпочная началась.   А причина-то в фильтре оказалась, всего-навсего! Надо было просто на другой фильтр перейти, он был сдвоенный. Вот как просто все оказалось, когда собрали весь этот металлолом.   Да, еще. На "Коперниках" и "Коллонтаях" одинаковые шлюпки. На каком-то судне не то потеряли, не то поломали шлюпку. И постоянно происходила вот такая пертурбация: снимали с судна в ремонте шлюпку на действующее судно. И так по цепочке. Нашу шлюпку отдали "Фесенкову". Я как раз 4-ым был перед этим и только перебрал двигатель полностью. Поршня, гильзы новые закинул, форсунки... Мы пришли на ремонт, "Фесенков" уходил, ему нашу шлюпку и отдали. И мы весь ремонт стояли без шлюпки. Ни Регистр, никто судно без спасательной шлюпки в рейс не выпустит. А постоянно какой-нибудь "банан" в ремонте. Привезли нам как-то шлюпку. Не подходит по шлюпбалкам. Еще дня три-четыре после ремонта стояли, ждали, когда "Ломоносов" придет. С него сняли и нам повесили. И мы ушли.   И вот он этой шлюпкой допекал. Она же плохо запускалась. Когда-то перегрели на ней движок, кольца завальцевались в кепах. Поршня с кольцами пришлось заменить, но больше запчастей не было, все ушло на ремонте. И он прекрасно это знал.   На одном командирском совещании все это свалил в одну кучу Балбес. И пожарника, и пьянку, и журнал, и шлюпку... и еще, не помню что. Заявляю: всё? Больше нечего мне здесь делать!   Спридзан тоже начал на меня бочку катить. Он поменял буфетчицу на ремонте -- и кто-то ее трахает, а ему не перепадает. Он почему-то решил, что я герой-любовник, хотя это было совсем не так.   -- Пишите объяснительную по шлюпке.   Послал я их всех честно и благородно в одно детородное место и ушел.   Мы в Турбо догрузились бананами и шли в Калининград, списывались.   Я пошел к себе в машину на вахту. Аннюк с Жорой спустились за мной, как чуяли: запахло жареным! Стали успокаивать. Поговорили, ушли.   Только они ушли, моторист подходит: Володя, Балбес пришел. А я ноги на пульт, сигарету в зубы и сижу, курю. А Балбес не разрешал курить внизу. Говорю: Славик, иди с глаз долой. А Славик уже в курсе был о скандале на командирском.   -- Иди рулевку проверь.   -- Я не пойду.   -- Как не пойдешь? Устав знаешь? ММФ? Ты вахтенный моторист, я вахтенный механик, ты обязан выполнять мои указания. Давай, иди, смажь ее, там гризинг-ойлинг произведи, протри, сам знаешь что делать, иди.   -- Володя, Устав я знаю, но не пойду, ты его убьешь.   -- Славик, твое присутствие меня абсолютно не смущает. Если ты думаешь, что предотвратишь или что, то не надейся. Он дождался, и он свое получит. Тормоза лопнули. Если хочешь сделать мне что-то лучшее, то лучше всего, если тебя здесь не будет. Свидетелем в таких делах лучше не быть. И тебе начнут полоскать мозги, и другим. Так что исчезни.   Для рефмехаников самый хреновый груз -- бананы. Для рефа и для третьего. Особенно первые дни. Три-четыре дня всю технику врубаешь и сбиваешь температуру. Все динамки молотят, все на пределе. А рефы так весь рейс и стоят вахты. Морские, 4 часа через 8. И Славик:   -- Я к рефу пойду, мозги ему компостировать.   -- Ну, давай.     Спускается дед. Я как сидел, так и сижу. Курю. А у него, как у Кириченки примерно натура: так обратиться, напрямую, сука, не может. Все норовит обиняком, сбоку подъехать. Вот он бегает, а мне до фени, сижу, курю, на манометры посматриваю. А он вокруг меня туда-сюда носится. Ничего не говорит. Потом подбегает:   -- Может, ты встанешь, когда тут старший механик!   -- Если я встану, то ты, блин, ляжешь, -- ответил я в стиле Феди, из "Операции "ы" и другие проиключения Шурика".   Не просёк он ситуацию, пошел наступать.   Встал я:   -- Прости меня, боже, извини, Василий Петрович, бог свидетель!   Он так рот раскрыл в недоумении. И я, как тот Геша Кешу, в грудь ему хлоп -- у того рот и закрылся. Как начал я его метелить! Кепка в льяла слетела. Он решил тактику смирения проводить. А я его зажал в угол и держу на весу, чтобы раньше времени не упал. А он все пытается на плиты упасть. И умудрился, упал.   -- Встань, падла! -- говорю. Лежит.   -- Встань!   Лежит, и все тут.   Но я нашел себе моральное оправдание:   -- Если это мужской разговор, то это да: лежачего не бьют. Но ты же говно, а не мужик, и не баба -- дегенерат! Тебя можно и висячего, и лежачего, и какого угодно!   И как начал его ногами месить!   Свернулся он в клубочек. Коленку как-то удачно подставил -- и я подъемом ноги как заехал по ней, и такая боль отозвалась! Остановился я аж. Потом в гипсе ходил, трещина оказалась.   Остановился я, смотрит он, удары прекратились. Я одной рукой за трубу держусь, а другой за ногу. И решил он в этот момент дернуть от меня. Вскочил и бежать. Хотел на трап, я туда и за шорты, и шух вниз, между динамкой и бортом. И продолжил. Хотел было этот гондон снова лечь, но я его за грудки взял и начал об трубы молотить.   Отпустил я его. На следующий день жалко было на него смотреть. Весь черный ходил. Хоть и мерзавец, а жалко. Одно ухо порвано, другое черное. Он в доке летел с высоты в 7 метров, и то веселей выглядел, чем после нашей корриды.   Я его отпустил все-таки, сам не пойму почему. То ли выдохся, то ли пожалел. Кровь пошла или боль меня доняла. Плюнул я на это дело. Но он, правдa, не стонал, не визжал. А чего там орать, динамки молотят, кричи, не кричи, не перекричишь грохот динамок.   С вахты я сменился и прямиком к доктору. Уже ходить не мог. Допрыгал. Наложил Ивар гипс, дал мне костыли и на утреннюю вахту я уже с костылями пригреб.   Утром сменился, мне Нинка-буфетчица в каюту жрать принесла. Сижу, завтракаю. Стук в двери. Балбес заходит. Сижу, кофе попиваю, крестьянский завтрак уминаю.   -- Доброе утро, Григорьич!   Кенты, не разлей вода, ети его мать! Нет, ну надо же!   -- Что, сильно болит? Да? Ничего Григорьич, ты много не ходи.   А сам черный, до синевы. Одно ухо в два раза больше, чем другое. Запеклось темно-красной коркой. Ободрано. Шишка на лбу. На лысине царапины. Пришел в своих шортах голопузых. Тело все в синяках, ссадинах, кровоподтеках. А он уже собрался на палубу, краску долбить.   Посмотрел я на него: мать честная! Как я его разукрасил! Клейма негде ставить.   -- Ну, нога заживет, ты ей дай отдохнуть, подушку подложи, -- сочувствует, советует. -- Неделька и заживет. На вахту придешь, ногу повыше держи.   Я сижу, жую, ни слова не говорю. В сторону его не смотрю.   -- Понимаешь, меня Спридзан вызывал, ты знаешь этого Язепа, он хитрый. Он догадывается, -- частит Балбес, и ждет моей реакции.   Я -- ноль эмоций, ухом не веду.   -- Ты понимаешь, о чем он догадывается?   -- О чем?   -- Он догадывается, что у нас произошло.   -- А что у тебя произошло?   -- У кого?   -- У вас?   -- Ну, у нас с тобой. Он тут вызывал, догадывается. Но я ему ничего не сказал. Я ему знаешь, что сказал, что шел в машину, спускался, оступился и сорвался с трапа и в трубы въехал. А он: не свисти, тебя, наверно, 3-ий уделал? А я нет, у нас все нормально. Спускался, упал, а он просто помог мне подняться, из труб вытаскивал.   -- А попутно трубы пересчитывал его башкой...   -- Да...   -- В общем, ты смотри. Не поддавайся ни в какую. Если он там начнет. Он может провокацию устроить, мол, мне дед все рассказал, так что, давай, колись. Учти, я никому ничего не сказал, -- и с этим отвалил.   Спридзан все-таки вызвал. Пытался раскрутить пленку обратно.   -- Вот, а почему ты на костылях, а дед синий весь?   -- Подвернул ногу, когда деда спасал. Тот падал, я его ловил.   -- Ну, ты и жонглер! А чего он синий?   -- А что, ты нашего деда не знаешь?   Но Спридзан не поверил:   -- Пиши объяснительную, как ты деда отмутузил.   -- А чего ты на ремонте не заставил меня объяснительную писать? Так и тут: дед опять нашел место подвигу и героически совершил его. Что тут такого? Что ты не знаешь его?     А там такая ситуация была.   Три дня в доке не могли снять винт гребной с вала. Никак не шел. Уже и консилиум собрали, никак. Гайку отдали, а винт не снимается с конуса. Чего только не делали. Конструкций понавешали. Умники эти пособирались из конторы, из конструкторского бюро, Агафонов с КЊ. Май-месяц был, жара -- тихий ужас! Не идет винт, хоть ты стреляй! Ети его мать! Уже не знали, что с ним и делать. Разные методы свои применили -- только винт сидит жестко и ни в какую! Прессовали по всякому...   -- Погоди, а винт не застроплен был?   -- Не знаю, Саша, как это получилось. Ушли мы на обед. Кого-то чуть ли не из Москвы ждали. Спеца. Балбес тоже решил пообедать, и по пути в столовую забрался по лесам к винту и начал осматривать. И по привычке своей постучал по винту, ухо приложил к нему и слушает. Винт в этот момент вздрогнул и сорвался с конуса. Мы уже знали, что если где-то что-то не идет -- зови Балбеса. Он постучит и все, что надо, отдается. Целых три дня большие умы не могли справиться с 20-ти тонным винтом. А тут...   Старпом говорит, что судно дернулось, грохот, удар, что-то рушится. Посмотрели с дока вниз, ничего не видно. А там леса рухнули вместе с винтом и Балбесом. Сухо было -- пыль и поднялась! Почему винт не застроплен был, не ясно. Может -- мешало снимать или махнули рукой, не снимается раз. Не знаю.   Кинулись смотреть. Леса, винт -- все это в куче. Балбеса сразу не заметили. Потом слышится замогильный голос: "Помогите!"   Ах ты, японский бог! Кто чего, по-быстрому стали разбирать леса эти, арматуру, винт в куче и ноги его торчат в этих досках.   Что ж ты думаешь? Его там зажало и не придушило ж, идиота! Семь метров пролетел в компании с лесами и винтом, и хоть бы что! Сломал только ключицу, кровь из носа и пара царапин на лысине.   Вытащили бедолагу, весь в дерьме, грязный, одни глаза светятся, как у негра, и зубы. Тут не до смеху, а смеяться хочется, отворачиваться пришлось. А он боком, боком... Еще, правда, скорую вызвали.   -- Василий Петрович, что случилось?   -- Я его вот так: тук-тук-тук, -- показывает, как он по винту стучал, -- а он, бух, и соскочил...   После этого рейса я окончательно уволился, несмотря на посулы и перспективы. Караул устал... стоять у машинного журнала.   И устроился работать на почту.     А вот когда я на почте служил ямщиком...