Океан был спокоен. Мерная зыбь раскачивала его могучую грудь. Небольшой ветер ласково прогуливался по нагретой палубе. Солнце жарило вовсю, хотя стоял февраль. Чаек не было видно: после Азорских островов они отстали.   Иногда появлялись дельфины, устраивали гонки с нашим судном, то и дело выпрыгивая из воды. Блеснув на солнце своими блестящими спинами, исчезали в тёмно-синей глубине. Летучие рыбки стайками взлетали перед носом судна и рассыпались в разные стороны.   Матросы, пользуясь хорошей погодой, красили палубу.   Мы шли на Кубу с грузом нефти.

Где-то справа лежал пресловутый Бермудский треугольник. Ещё несколько суток хода и мы -- в Гаване.   Танкер наш довольно стар, ему уже за двадцать. А для судна это уже преклонный возраст. Обтрепался старик в морских штормах, местами проржавел от солёной воды, однако сдаваться не хочет. Сердце его, двигатель, бьётся ровно. Ну, а если у судна есть душа, то она -- это мы, моряки. Душа, которая заботится о теле, лечит, выхаживает его.   На ходовой мостик поднялся капитан. Вахтенный штурман доложил курс и обстановку. Всё было спокойно. Это обычно в океане, где нет такого большого движения судов, как в проливах. Однако капитан был серьёзен и сосредоточен. Сказывалась многолетняя практика: капитан и мостик -- неразделимы. Ходовой мостик и рулевая рубка -- мозг судна.   Капитан уже в возрасте. Но высок, строен, подтянут. Весь вид его внушал спокойствие, силу и уверенность. Он вышел на левое крыло мостика. Горизонт был чуть подёрнут дымкой. Капитан поднёс бинокль к глазам и "прошёлся" по горизонту. Пусто. Однако намётанный глаз моряка поймал какую-то еле заметную точку. Появившись в окулярах бинокля слева по носу судна, точка быстро росла и вскоре превратилась в парусник, который шёл пересекающимся курсом. Это был трёхмачтовый корабль. Под попутным ветром шел он на всех парусах и удивительно быстро.   -- С такой скоростью он должен пройти у нас по носу, -- подумал вслух капитан. -- Что-то не встречал я таких раньше, не похож он ни на учебный, ни на прогулочный, -- уже додумывал он про себя.   -- Слева по носу судно! -- бодро доложил вахтенный штурман.   -- Матросу на руль! -- скомандовал капитан.   -- Иванов, на руль, -- в свою очередь отрепетовал штурман слоняющемуся со шваброй матросу.   -- Есть на руль! -- матрос встал к штурвалу.   Капитан прекрасно знал, что парусных судов в мире осталось очень мало. В основном это были парусники морских учебных заведений. Иногда встречались небольшие каботажные и рыболовные суда под одним-двумя парусами. Но настоящие белокрылые морские красавцы, -- редкость. Многие после второй мировой войны пошли на слом. Некоторым повезло (если это можно назвать везением). Они стали ресторанами на воде, как, например, в Клайпеде. А иные просто сгнили, стоя бесконечными зимами на судоремонтных заводах, никому не нужные и брошенные на произвол судьбы. И резать (слово-то какое!) жалко, и ремонтировать (восстанавливать) дорого. Прибыли-то от них никакой! И стояли они, вмерзши в лёд, трепали их осенние ветры, летние ливни, отлетала краска, стиралось название. Чернели голые мачты. Грустно становится, когда подумаешь. Такая судьба была у "Веги" и "Капеллы", бывших учебных судов.   -- Ну, у этого-то другая судьба, весёлая. Ишь, летит как чайка.   Парусник действительно летел белокрылою птицей. Но вдруг замедлил ход, и оба судна начали опасно сближаться. "Уходить вправо на циркуляцию -- левый борт подставлю, влево -- его непонятны действия, как будто специально идет на таран...":   -- Полный назад! -- скомандовал он.   Штурман перевел ручку телеграфа в положение "Полный назад".   В машине сильно удивились, но переставили стрелку машинного телеграфа в требуемое положение, минуя "Стоп". "Что они там, звезданулись?" -- подумал вахтенный механик, но тут его повторно поторопили с задним ходом, дернув стрелку телеграфа в "Стоп" и опять в "Полный назад".   "Что-то серьёзное случилось", -- механик дал пусковой воздух на цилиндры главного двигателя, который продолжал еще крутиться на передний ход, тормознув этим двигатель. Танкер затрясло от страшной вибрации. Судовые мачты, трубы, стрелы грузовые -- всё ходило ходуном. В машине, в свою очередь, из двигателя, где и не ждали, валил дым и летели искры. Не так-то просто двадцатитоннотысячную махину остановить и заставить идти назад. Но старый танкер не подвел и начал медленно отползать назад, вибрация стихала.   По носу танкера со свистом, буквально впритирку пронёсся парусник. Все паруса его были выбиты в струну. Даже ветер, казалось, усилился.   Моряки на танкере высыпали наверх узнать, что стряслось. Парусник летел над водой. Именно летел, потому что за кормой у него не оставалось следа в виде обычного буруна. Как будто он был без киля и без руля. На палубе и у штурвала никого не было.   Молодежь, а она составляла добрую половину экипажа, зачарованно смотрела вслед уходящему кораблю, который чуть не стал причиной катастрофы. Парусник быстро уменьшался в размерах и вскоре исчез в синем мареве горизонта.   Неизвестно, но кто-то сказал: Летучий Голландец! Это быстро распространилось по судну. Корабль-призрак из средневековой легенды! Возможно ли это? Новость бурно обсуждалась в курилке.   Дошли эти слова и до капитана. Судно набирало ход, уже "Полный вперед".   -- Ну и "Летучий голландец", -- качая головой, сказал капитан.   -- А вы знаете, товарищ капитан, -- подхватил его слова вахтенный помощник, -- я видел на верху мачты в марсовой бочке какую-то фигуру... Мне показалось, что это была обезьяна.   Капитан с сомнением посмотрел на помощника, усмехнулся:   -- Что, ж, весьма возможно... Мне тоже это показалось. Помолчав, добавил, -- будьте внимательнее.   Сам он не верил в сказки. Долгая и суровая морская жизнь научила его тому, что самая жуткая тайна мирового океана, как правило, имеет отнюдь не мистическое объяснение. Сразу после войны суда, брошенные командой, не раз встречались в стороне от морских дорог. Полузатопленные, без огней, носились они по морям-океанам, влекомые мощными течениями и ветрами, пока какой-нибудь шторм не добивал их окончательно, навсегда погружая их в пучину морскую.   Но всё же, что это было?!           Й Р И Н Г       Собаку звали Айринг. Это была здоровая иранская овчарка. Но очень худая. С ней я познакомился в первую же ночь по прибытии на судно.   Как обычно попадают на контракт? Звонят из конторы: так, мол, и так, не желаете ли сходить в рейс месяцев на семь? Сколько? Сорок тысяч тонн. Ах, оклад? Столько-то. Хм, хм... Годится. Ну, приходите документы оформлять. Пришёл, подписал контракт, оформил бумаги и -- вперед! Таллин -- Хельсинки на пароме, затем самолёт: Варшава -- Франкфурт -- Ларнака -- Дубай. Ну а там встретились с питерцами (вторая часть экипажа набиралась в Питере). Пожили два дня в гостинице. Дождались их и через сутки автобусом отправились в Фужейру, это на выходе из Персидского залива в Индийский океан.   Ехали по жаре несколько часов. Наконец, доехали. Стали документы оформлять портовские власти ­­­-- нет моего паспорта. В гостинице оставили. Пришлось в гостиницу звонить, чтоб оттуда подтвердили мои данные. Час ушел на переговоры. Заехали в порт -- жара несусветная! В тени градусов сорок. Лето. Самый разгар. На солнце стоять невозможно. Смерти подобно. Пятнадцать минут постоишь на солнцепеке, и хочется упасть и больше не подниматься. И безветрие вдобавок. Солнце в зените не лучи шлёт, а раскалённые гвозди.   Короче, в порт приехали. Стоит пароход, здоровый сухогруз. На первый мой взгляд -- уютный и домашний. Я на таких люблю работать. Весь ржавый, ободранный, побитый. Стрела грузовая на борту, на тамбучине лежит. Дугой завалилась. Ограждения, фальшборт поломаны. Лебедка развалена. У трапа, смотрю, полицейский стоит. Мне это показалось подозрительным. Суда ведь специально не охраняются. Оказывается, судно арестовано. Оно пришло из Ирана, а там оказались двое "зайцев", двое иранцев-нелегалов. Здесь их в трюме нашли и арестовали. Сцапали и -- в кутузку, а судно арестовали до выяснения обстоятельств.   Судно как судно. Ржавое, конечно, побитое, всё ясно. Но здоровое. Пока от кормы до бака дойдешь -- уже полчаса пройдет. Глядишь -- и время быстрей идет, пока из машины туда да обратно уже и полдня пройдет, считай. Правда, по такой жаре ходить... На палубе можно было прыгать и танцевать. Минуты не устоишь -- через подошвы прожигает металлическая палуба, так раскаляется на солнце. Руку не положить на трубу или поручень, обжигает сразу.   Ну, ладно, поднялись на пароход. Кондишен вроде пашет, но еле-еле тянет. В надстройке еще можно дышать. Стоим у сатуратора, водичку хлебаем, ждем. Никто ничего не знает. Начальство занято. И бункеровщик подошел, давай бункеровать. А филипки что -- автобус подъехал, шмотки покидали, команда собралась, раз и уехали. А мы стоим, водичку попиваем. Ни робы, ничего нет. Слава богу, у меня была кой-какая. Тут крик, гам: где фиттер, фиттера срочно в машину, труба топливная бухнулась. Как она бухнулась? А так, вот, и бухнулась, поскольку была-то дырявая. Они начали бункеровать, филипки эти, смотрят -- мазут в льялах прибывает, а тут мы приехали. Ну и ладушки! Укатили. Короче, мне команда с места и сразу же в карьер: давай, одевай скорее робу и дуй в машину, трубу варить, а то бункер невозможно принимать.   2-ой механик, я, ещё один моторист трубу сняли. Болты срезали газом, вернее не газом, а электросваркой, так как всё там было забито-заржавлено. Как раз напротив балластного насоса она стояла, а там, как обычно, плевала из сальника морская водичка, ясно, всё заржавело. Сняли, заварили. Покуда ставили эту трубу на место, команда разбрелась по каютам. Филипков было 22 человека, нас -- 23. Одной каюты вроде нету. Хотя кают наверху пустующих -- во! Но капитан такая сволочь был: если ты матрос или моторист, то и живи внизу, где и жить невозможно. Но тут глубокая ночь, все уже спят. Парохода я не знаю, не изучил ещё. Из машины поднялся: куда идти, хрен его поймет! Все спят. Нашёл одну каюту. Дверь в ней выломана. Иллюминатор заварен стальными прутьями. Видимо здесь и держали пойманных иранцев. Ни матраса, ни простыней. Голая кровать. Всё, что было у меня: роба, еще какие шмотки подстелил, и лёг. Мокреть, жара, воняет -- аж заплохело.   Тогда-то первый раз и увидел я эту собаку. Какая-то сволочь оставила ее тут привязанной, в полуметре от каюты. Она до того этих иранцев сторожила, покуда их не увезли. А она осталась. Теперь уже меня охраняет, сволочь такая. Рычит и лает, пока я протискиваюсь у нее под мордой из душа в каюту и наоборот. Здоровая овчарка, мощная. Но глупая. Кто её там воспитывал? Филипки? Так они её только били. Вся в шрамах, как потом обнаружилось. Она на меня лаяла-лаяла первое время, пока я там в этой каюте кантовался. Двое суток. Потом ко мне как-то быстро попривыкла. Хожу, цыкну на нее, погавкаю вместе с ней: кончай лаяться, скотина такая! Ну мы друг друга, наконец, поняли: у обоих жизнь собачья.   На третий день иду я к "деду" и говорю, что пишу рапорт о списании меня с парохода: в скотских условиях я не собираюсь дальше жить. Третий день сплю на каком-то сраном матраце, ни простыней, ни подушки. И вообще, до чертиков надоела такая жизнь за решеткой. Так и так, мол, объясняю. Тот пошел к мастеру, там решили: есть наверху пустая каюта, пускай поселяется. Я и переселился. Со временем наверх многие переселились, кают хватало. Условия там все же лучше были, чем внизу.   Выдали мне каких-то две рваных простыни. Рваных-то рваных, но жить можно. Ну и собака ко мне пристала, даже привязалась. Буквально через три дня прибегает, нюхает, признает. Да, я ещё, когда чинил эту трубу, на свою робу филипковскую старую напялил. А она, видно, к их запаху привыкла, а соответственно и ко мне. Своим признала, тем более рядом жили два дня. Словом привыкла, дура такая.   Ну и на пароходе: как что, кому пройти там надо куда -- сразу ко мне: иди, мол, привяжи собаку, проводи. А она по первости орала, никому проходу не давала, пока привыкла. Так вот я c собакой и познакомился.   А на судне псина эта появилась года четыре назад. Судно зашло как-то в Иран, и приехал его хозяин, голландский еврей, Авраам, Абрам по-нашему. И фрахтователь подарил ему щенка, который был дочкой фрахтователевой сучки, недавно ощенившейся. Вместе со щенком Абрам принес и документы на него, где указана была вся родословная до десятого колена, и папа, и мама его, и какая у него голубая кровь, и какая это драгоценность, этот щенок. Порода хорошая эта иранская овчарка. Мощная. Хозяин по доброте душевной щенка взял, но в Голландию его не повёз, а на пароход приволок: вот, мол, вам подарок, моряки! Это индусам и филиппинцам, которые были в тот момент на судне. Вот, значит, растите его, соблюдайте, сделайте ему будку. Это будет моя собака и будет она, как член экипажа. Вот документы. Питаться она будет на ту же сумму, что и любой член экипажа -- 6 долларов в сутки.     Дали ему имя филипки -- Айринг. Щенок оказался сукой. Приучили её есть вареный рис, лопала только так. Но худющая была -- одни ребра. Начали мы её откармливать, косточками да мясом. А также к картошке приучали. Стала Айринг набирать вес.   В Фужейре судно выгружалось. Оно привезло из Ирана бумагу писчую. В пачках по 500 листов. Бумага была очень хорошего качества. Но ее так растерзали по трюмам, что мы ее два дня потом выкидывали за борт, когда трюма зачищали. За нее, эту бумагу, на хозяина в суд подали аж 500 тыс. долларов за несохранность груза. Не знаю уж, как он там судился.   Выгрузились. Отход. Привозят на борт с полицией тех двух иранцев. И пакет капитану. И еще телекс кэп получил перед этим: идти в Иран, порт такой-то, чтобы сдать властям этих нарушителей. Переход туда около суток, вверх Персидского залива, кажется, в Бендер-Аббас.   Вышли мы из порта. Иранцев выпустили на палубу, гуляйте. Но куда идем и зачем им не сообщили. И нам запретили говорить. Они и довольны: освободили.   Как увидели берег, что-то свое, родное почувствовали. Спросили. Кто-то, видно, и ляпнул: обратно в Иран вас везем. Тут такое началось... Они в истерику. Плакали, молились, на коленях стояли, кричали, что убьют их в Иране.   Я до сих пор не знаю, кто они были? Может, бандиты, может -- нет. Не спрашивал.   Как увидели они катер военный, навстречу нам вышедший, так перестали плакать, и были уже мертвецы. Бросили мы якорь. На борт заскочили полицейские и уже на борту стали их избивать, не стесняясь нас, высыпавших на палубу. Покидали их вниз, на катер, как бревна и ушли, забрав пакет с бумагами у капитана. До берега было близко, стали мы выбирать якорь, смотрим на причал. На причале пусто. Подошел к нему катер, выкинули из него обоих пленников, вслед за ними выскочили пять автоматчиков. С ходу застрочили в них -- и те попадали в воду. Всё. Противно и жалко. Так вот это кончилось. И так вот начался наш контракт. Начало не предвещало ничего хорошего.   И пошли мы, поехали в балласте аж в Южную Америку, как оказалось. Такой вот рейс нам устроил хозяин: самый умный еврей голландский, старый и глупый Абрам. Обогнули африканский рог, Кению, Мозамбик, Южную Африку. Пришли в Дурбан: идите в Аргентину, приказ. И все в балласте! Месяц шли с заходами. С этого перехода начались проблемы с собакой. Она признала практически всех на судне. Нормально жила. Не признала только двоих: капитана и второго помощника капитана. А перед этим покусала одного моториста и матроса. Штаны порвала и за икры цапнула. Не смертельно, естественно. До Аргентины и этих признала, но кэпа и 2-го -- ни в какую. Не знаю с чего. Может, думала: на кого-то надо лаять, хлеб отрабатывать. Ладно, не признала -- и не признала. Чего тут! Обычное дело.   Мы с ней возимся, она задом вертит, наркоманка несчастная. Оказалось -- очень любит сигареты. Курить не курила, дым не терпела, а жрать -- любила. Оставит кто-нибудь сигареты где-нибудь, она тут как тут: пачку изорвет, испохабит, что сможет -- съест. Филипки, видно, приучили от скучной жизни. А может, на зло хозяину. А может, это у нее на почве односторонней половой жизни. Она же сучка и ее тянет к кобелям. По зову природы.   В Аргентине мы еле-еле отбили её от кобеля. Не хватало нам еще щенков! Вози их потом по свету, раздавай добрым людям. Перегрызла ночью однажды веревку и сбежала на берег. Вахтенный матрос у трапа проморгал. Утром смотрим: веревка валяется, а Айринг нет. А потом глядим по причалу, вроде, Айринг бегает, а за ней кобель пристраивается, портовской бич ободранный. А хозяин предупредил: за собаку головой отвечаете! Хоть мастер неоднократно грозился ее пристрелить. Где он не появится, она все время на него лает. Не нужно мастера искать: где Айринг лает, там и ищи мастера. Сволочной был мужик, не любили мы его. Дуролом, к тому же. Все время орал как оглашенный, когда на палубе показывался: "Привяжите эту суку!"   Много гадостей сотворил он на судне. Пришлось матроса Иванова сдавать в больницу. У того открылась язва желудка, на горшок с кровью ходит. Из-за чего поднял кэп хай: "Нельзя на судне болеть! Как вы медкомиссию проходили? Покупали медсправку!". Приходит второй механик, палец сильно разбил, может сломал. Надо в больницу. Дед к кэпу, давай объясняться. Тот, не дослушав: "Опять кровь из задницы! Что? Никаких!". Или: " Я не привык к очередям в мою каюту после каждого порта ваш триппер с гонореей лечить!". Поэтому его и не любили. А за что его любить? Суперинтендант предупреждал: в сильную жару на палубе -- не работать. А у нас жара не жара -- работать! Один получил солнечный удар, другой. Перегрев. А ему хоть бы что: "Вы должны работать!" Сам в каюте отсиживается. Мы это, конечно, все обсуждали вместе. Слушала это и Айринг.   Собака его сразу раскусила. Да и мы через неделю поняли, что за фрукт наш капитан. Привяжут Айринг по его приказу. Отвяжут. Или сама отвяжется. Только у него дверь откроется, она уже тут: гав-гав. И еще норовит штаны ему порвать.   Тот порывался ее застрелить. У него ведь пистолет был. На обратном пути, когда у нас подозрения появились, что у него крыша поехала, начали на ночь в каютах запираться. Кто его знает, возьмет и перестреляет всех к едреней фене! Не из-за собаки, разумеется. Может, вообще сдвиг по фазе произошел. Мы уже перед Европой думали засунуть его для нашего же спокойствия в арестантскую. Благо была готова, где я ночевал в начале заплыва. Серьезно думали: с ума сошел. Старпом, конечно, имел право взять управление судном на себя, видя явное несоответствие капитана своему положению, но наш старпом даже тени своей боялся, не то что капитана. Да если б не он, старпом -- может быть, с Айринг бы все и обошлось. А так наплакался хозяину по приходу...     Ну, отбили мы Айринг у кобеля. Без последствий обошлось. Отмыли ее. Мыл ее я или матрос Ковшов. Мыться она любила. Из бочки, разрезанной вдоль, мы соорудили для нее ванну. Забрасывешь в нее Айринг, швабру в зубы, шланг в руки и -- процесс пошел! Она себе балдеет, чуть не стонет от удовольствия. Потом после бежит наверх, в кают-компанию, и там начинает отряхиваться. Брызги летят во все стороны, и все, кто там находятся, пулей вылетают наружу, пока Айринг не приведет себя в порядок. И там же гадила. Только там. Где спала, там и гадила. Приучили ее крепко, а может сама приучилась.     Итак, грузимся. В Буэнос-Айресе. Вместо недели -- три. Гоняли нас с причала на причал. И все из-за капитана-мудака. Потому что он трех стивидоров выпер: вы неправильно грузите! (А грузили мы трубы.) Ну и начали они нас гонять с причала на причал, на рейд, на якорь, в порт опять и т. д. И не грузят. Никто не хочет нас грузить. Пока из компании телекс не пришел: Что у вас там происходит? Вы почему оскорбляете представителей компании? Стивидору платят 300 долларов в день не за то, чтобы он выяснял с вами отношения, а за то, чтобы он грузил судно. Не мешайте стивидору делать свою работу. Кэп после этого прекратил гонять стивидоров, но ходил и ворчал.   Ладно, погрузились. Пошли в Бразилию догружаться рудой. Руда радиоактивная. Кэп в компанию шлет телекс, недоумение выражает и сомнения по поводу этой руды. Еще толком не выяснив, что за руда и насколько она опасна. Из компании быстро пришел ответ: Если вы отказываетесь от груза и работы в нашей компании, то мы вышлем вам замену. Тут он дал задний ход.   Погрузили мы эту руду, три трюма, тонн по 150 всего, видно трех разных сортов. С грехом пополам вышли из Бразилии.   Собака всем там копоти давала, особенно кэпу и второму помощнику. Кто хочет повеселиться, кликнет: "Айринг! Капитан!". Она -- жух наверх и ждет у капитанских дверей. Гав-гав-гав! Этим мы его довели? Нет, он сам был уже предрасположен к своему сдвигу.   Идем. Режем океан. Подходим к Испании. Вдруг мастер заявляет: у нас трубы качаются в трюме. Толпа: не может быть, у нас трубы забиты под самый настил палубный. Не могут они качаться. Да вот, слышите, звенят! -- как-то звякнуло чуть-чуть, судно покачивало. Всё, последовал приказ: Надо на один борт больше переложить труб, чтоб создать крен и крепить, крепить, крепить. Извели весь аварийный запас леса. Были у нас хорошие, мощные доски. День и ночь звон пил, стук топоров и молотков по пароходу, таскание концов, перевязывание труб. Провались оно пропадом все! Причем не только палуба героически трудилась в трюмах, но и машина. Все трудились. "Деда", старшего механика, кэп уже довел до того, что тот ходит и без конца спрашивает: "А мы хоть до порта дойдем? А мы не утонем? Мы же с креном идем". Ну, мы ему: давай балласт откатаем и уберем крен. "Так капитан же... Он говорит, что мы можем и не дойти". Перепугался дед, однако.   Кэп начинает бомбардировать телексами компанию: "Пароход в результате неправильной загрузки получил крен. Своими силами крен выровнять не можем. Трубы крепим, перевязываем и т. д.". Пароход шлепает себе помаленьку. Мы всю переписку наблюдаем. Толпа хихикает -- весело! Один хрен все работают на трубах, всех с вахт поснимали, все на трубах. Доски эти запихиваем туда-сюда. Туфта, в общем.   "Не можем выправить крен в 7 градусов" -- летит очередной телекс в эфир.   А перед Испанией судов много: кто -- на Гибралтар, в Средиземку, кто -- наверх, в Европу, кто -- наоборот, в Америку или в Африку. Большой развод. Смотрят на нас, как на идиотов: что за пароход? Ладно бы качало, а то тихо и мы прем полным ходом, лёжа на боку.   Запрос из компании: Что у вас?   От нас: Смещение груза.   Сильно же мы постарались, чтобы такое смещение получить!   Миновали Бискай. Перед Ла-Маншем получаем вежливо-едкий телекс: Вы можете придти в порт с этим креном, но вас неправильно поймут.   Придти с креном, имея пустые балластные танки?   Задумался кэп. Чешет репу. Может, в самом деле?.. На второй день команда в машину: "Выровнять крен!". Не прошло и полчаса -- нет крена.   На следующий день новый телекс: "По прибытии в порт Роттердам вам заказана замена". Коротко и ясно. Они, видно, зачухались там телексы его читать. Выползает кэп на палубу: "Я дурак, или чего-то не понимаю?". А тут и Айринг к нему: гав-гав! И дурак, и не понимаешь! Но тот был в таком шоке, что и собаку не заметил, от чего она, видно опешила, и перестала лаять. Впервые за рейс.   Начал он опять компанию душить: прошу дать возможность дойти до Питера, оправдать доверие... Всё -- как в старом советском стиле: обосравшись, бить себя пяткой в грудь, -- доверие оправдаю. Ну, дурак, что с него взять! Ответ был краток: вам билет заказан на такое-то число.   Руду мы везли в Амстердам, а трубы нефтебуровые -- в Питер, 23 тыс. тонн. Завалили потом полпорта этими трубами.   Втихаря списался и уехал наш капитан. Новый приехал, хорошим мужиком оказался. Пришли в Питер, неделю выгружались. Три человека сменились. Немного отдохнули. Вышли в море. Дошли до Калининграда, пришел телекс от хозяина: стать на якорь, и ждать дальнейших распоряжений. Две недели отстояли на якоре, тут это и случилось. Двоих из новоприбывших собака покусала, но постепенно привыкла. А мастера нового не трогала, что самое интересное. Толкнул он ей как-то пару фраз, и ей хватило. Поняла, кто на судне хозяин. А второго продолжала третировать, второго штурмана. Тот из каюты выходил осторожно: сперва показывалась голова, осматривала окрестности, и, если на горизонте собака не маячила, выходил.   За два дня до снятия с якоря, в половине пятого утра, по пароходу поднялся крик и шум. Я проснулся. Ночью до часов двух сидели, базарили, чай пили, потом потихоньку стали рассасываться по каютам. А тут шум непонятный, лебедка гудит. В чем дело? Оказывается, старпом поднял тревогу, услышав визг за бортом. Не понял сперва, ходил, высматривал. Потом увидел Айринг, плавающую вдоль борта. Пока подняли боцмана, лебедку запустили, стрелу смайнали -- утопла собака.   Ну, ладно. Как собака за бортом оказалась? Поначалу этому серьезно никто не придавал значения: утопла -- и утопла. Единственный кто, это я, сказал: аукнется еще нам эта собака. И аукнулась.   Собака пропала. Член экипажа. Мастер дал телекс хозяину: пропала собака, такие-то координаты, время и т. д. Хозяин воспринял это довольно-таки спокойно. Черт его знает: на берегу осталась. Он, видимо, так и подумал: сбежала.   А тут снялись с якоря и идем в Амстердам, затем должны были идти на Англию и опять возвращаться в Амстердам, догружаться на Южную Африку. Когда мы вернулись на догрузку, приходит хозяин, вернее, представитель хозяина, старичок-суперинтендант. С косточкой. Косточки специальные для собак делают в Голландии. "Где тут моя Айринг, я ей подарочек принес". Толпа на него косится: нету, мол, собачки. "А где ж она? Я ей вот косточку принес". Пропала. Он не стал в детали вдаваться, и пошел наверх выяснять. Нарвался на чифа, старпома то есть. И тот вовсю расписал гибель собаки: и как она на борт царапалась, и как она скулила, и как она тонула. В общем, довел старичка до нужной кондиции. Тот хозяину сообщил подробности. Абрам тут же прилетает на судно, и к капитану: объясняйтесь! А чиф тут и еще нагрузил: собачку кто-то выкинул. Утопил. И пошло толковище.   Мастер обращается к экипажу: кто выкинул собаку? Нужен виновный. Не знаю, что будет с ним, но хозяин требует имя виновного в гибели собаки.   Когда мы сидели ночью в кают-компании, Айринг была с нами. Она там практически жила. Сама собака на палубу не выходила, да и не рвалась. А тут еще и ноябрь-месяц. Да и ночь. Она и днем выходила только, когда было тепло и солнечно. И по палубе носилась. Но мы старались до этого не допустить, так как палуба грязная, измажется как собака, мой ее после этого.   Идет разборка: кто утопил собаку? Или вы находите виновного, или сами выбираете козла отпущения, или я всех спишу, -- так хозяин поставил вопрос.   Вернее, оставляя минимальную часть экипажа, чтобы назавтра обеспечить отход судна, пока он не наберет новую команду. Грозит списывание минимум восьми членам экипажа. Что тут, жребий кидать? Да пошел он к черту! Пускай всех списывает. Капитан человек умный, рассудил, с командой пошел: списывайте всех с выплатой неустойки, согласно контракта.   И началось! Пошла писать губерния. Телексы посыпались в Биджай, в Вишип и оттуда. Сын хозяина приехал на подмогу папе. Там недоумевают, обстановки не знают: причем здесь собака? Почему меняют весь экипаж? Почему не весь?   Покуда это крутилось, время шло. Хозяин повсюду шлет запросы с требованием замены или доукомплектации экипажа. Мастер же шлет свои реляции с требованием выплаты зарплаты, неустойки в связи с досрочной заменой экипажа, выплаты проездных и т. д. И ультиматум-компромисс: мы согласны работать, но всем экипажем. Так что, или всех списывайте, или все остаются работать. Вопрос был поставлен четко. Грамотно.   В итоге переговоров хозяина с Вишипом (менеджером судна), выяснилось: чтобы списать в одночасье экипаж, выплатить деньги, нанять новый -- платить придется Вишипу. Вишип репу чешет: много денег надо. Получается приличная сумма вместе с неустойкой.   Мастер в своих сообщениях еще упоминал, что собака покусала того-то и того-то. И так-то, и так-то. Из Вишипа запрос: она, что -- бешеная? Ответ: она не бешеная, но глупая и больная. Вишип -- хозяину: хотите менять экипаж, платите деньги. Хозяин тоже задумался. Это ж еще и задержка парохода на сколько суток, убытков -- море! И деваться ему некуда. Что-то же надо делать, раз он полез в бутылку: это только у русских собак топят, а в Голландии их усыпляют. "Муму" тут вспомнилось некстати.   Короче, деваться ему некуда, денег платить неохота, и лицо сохранить надо.   Больше он на пароходе не появляется, и всем стал заправлять его сын. Извинился тот за отца, мол, погорячился отец. Работайте до конца контракта. С собакой случилась неприятная вещь, но зато экипаж лишается новогоднего бонуса. Толпа: да пошел ты со своим бонусом! Ну, сказал и уехал и, видно, сообщил о своем решении в Вишип. А оттуда телекс на судно: "Так мы и не поняли -- это все произошло из-за факен собакен?". Толпа хохочет.   Трагедия собаки. Трагедия экипажа. Трагедия мира. Нестыковка. Жизнь в перевернутом мире.       А собаку выбросил 2-ой помощник. Выманил на палубу, пинка дал -- и за борт, за леера. Лай слышали многие в тот момент.